Ответ. Не говоришь, конечно, не говоришь; ты говоришь: умри, космополит! умри, формалист! умри, вейсманист-морганист! сионист! Ты даже почти не говоришь: умри! – но должен же быть какой-то другой выход!
А правило игры вынуждало импровизировать абсурд.
Палач:
– Пусть не все декабристы были материалистами и атеистами, недопустимо, однако, замалчивать факты обратного значения. Это значило бы создавать фальшивую историческую концепцию. Между тем у Гуковского о таких фактах нет ни слова.
Жертва:
– Я считаю, что переход к формалистской методологии, который отражался в моих недавних работах, является идеализмом. Товарищи, для меня не секрет, что всякий элемент идеализма и теории единого потока в наши дни – это есть проникновение в работу советского ученого, каким я себя считаю, несоветского элемента мысли, а не советской – значит вредной, значит враждебной советским позициям, я это прекрасно знаю…
Или вперед выступает другой палач. И, чуть приплясывая, тоже начинает бредить:
– Даже самый общий и беглый анализ основных методологических посылок Бялого показывает, что они порочны в своей основе, формалистичны. Формализм – оборотная сторона космополитизма. И действительно, наряду с проявлением космополитизма у Бялого в виде его эстетско-формалистических доктрин у него имеются высказывания в духе прямого и откровенного космополитизма…
Жертва, в свой черед, лепечет такого же качества вздор:
– В своей работе я нередко закрывал глаза на те черты социальной ограниченности, которые тому или иному писателю были свойственны. Я фактически игнорировал ленинское положение о двух культурах, которые имеются в каждой национальной культуре и находятся в непрерывной и ожесточенной борьбе. Это привело меня к совершенно недостаточному раскрытию процессов классовой борьбы в истории русской литературы, к забвению принципа партийности, который составляет живую душу и основной закон марксистско-ленинского литературоведения. Эти серьезные ошибки сказались у меня в изучении Тургенева…
До чего же душно в этой книге. Она под завязку набита стенограммами, протоколами, докладами, постановлениями, резолюциями, доносами, статьями из газет. И во всех этих проявлениях речевой активности нет ни молекулы смысла. А ходит зловонными волнами, как отравляющий газ, – глупость.
Причем лишь некоторые из палачей действительно являются глупцами, остальные (а среди жертв – почти все) притворяются.
Шутовство, а не идеология.
В общем, я так понимаю замысел автора. Вот сцена. Вот актеры. А все эти уступы вокруг – это тяжесть, которая у них внутри. Это бесчисленные причины, заставляющие их непрерывно испытывать смертный ужас – возможно, и не осознавая его. Темная материя времени.
Неохота мне рассуждать об этих причинах. Оруэлл все угадал. Внутренняя политика работала на сырой человеческой крови.
А для внешней политики Сталину была нужна атомная бомба. В его психике бомба как-то рифмовалась с евреями. Хотелось, чтобы бомба была, а евреев чтобы не было. Почему-то не складывалось. Искал алгоритм: два шага вперед – шажок назад.
«Для разнообразия дать три формулировки: в первом случае, – где упоминается слово “космополитизм” – уракосмополитизм; во втором – оголтелый космополитизм, в третьем – безродный космополитизм…»
Тоже и это идеологией не назовешь. Да ну его.
На меня эта книга наводит тоску. Много знакомых.
И я встретил – на с. 359 второго тома, в «группе безродных космополитов-антипатриотов», – моего отца.
А. А. Матышев. Энциклопедия репрессированных авторов. 1917–1987. Биобиблиография советской трагедии. Том второй: В – Г. СПб.: Издание автора, 2013.
Фантастический человек. С какой скоростью работает. (Первый том вышел всего год назад; см. тогдашнюю мою рецензию.) И на что тратит свою жизнь. (Даже при таких темпах – когда же он доберется до букв Э, Ю, Я? Страшно подумать.) И свою, извините, зарплату. (В дневное время – преподает в вузе, причем не историю.)
Положим, предпринятое им издание принесет стране важную пользу. Когда-нибудь. Если с нею – со страной – вдруг почему-либо случится что-нибудь очень хорошее. (Так сказать – антропоморфизм победит.) На подступах к букве Ю.
Но пока что перед нами – почти курьез (удивительно несмешной): ценнейший исторический труд – и обширнейший: в одном томе более 600 страниц, в другом – почти 800! – а тираж – 100 (сто!) экземпляров.
Вообще-то, нормально. Для Древнего Рима, я думаю, – тираж приличный. Тацит поначалу пользовался таким же успехом, Светоний. Правда, у них были, наверное, спонсоры. И уж точно имелись рабы. Какое-никакое, а подспорье.