На каждой станции выходит уйма народу. Вагон словно бы изрыгивает пассажиров, с такой страстью они выплёвываются из его переполненного чрева. Но заходит ещё больше! Двадцать выйдут, сто зайдут! Людям тесно. Люди страдают. И во всём этом так явственно проглядывает сволочной и неистребимый, как всё сволочное, наш отечественный сервис, девиз которого злорадное «не нравится – не жри!». То есть все понимают, что улучшений этих условий никогда не будет. И создатели такого «сервиса» словно бы изначально знали, что это никакой не сервис, а какое-то садо-мазо в изощрённой форме. Но на любой возмущённый вопль могут с каким-то нездоровым наслаждением ответить: «На личных самолётах летайте, если что не так!». Прекрасно знают, что у людей нет ни самолётов, ни возможности ездить на такси, ни автодорог, по которым можно ездить. Напоминает этакую коммуналку, где один из жильцов постоянно куражится от души, так как знает, что соседи никуда от него не денутся. Некуда им деться.
Можно было бы и дать больше простора, чистоты, убрать побирушек и прочих горлопанов. Но способных сделать это каждый раз останавливает мысль: а стоит ли что-то делать ради вот этого быдла? Вот если бы иностранцы какие тут ехали, а свои-то – тьфу на них. И эта мысль не звучит даже, а вопит буквально во всём, в каждом штрихе.
Чужие локти и колени то и дело влезают в жизненное пространство каждого пассажира, и без того сжатое со всех сторон. Люди испуганно косятся на полки с багажом, где угрожающе покачиваются в такт движению тяжёлые тюки и коробки. Багажом забит даже центральный проход и оба тамбура. В одном тамбуре навалены доски в штабеля, и их длина превышает ширину вагона. Поэтому доски торчат из незакрывающихся полностью дверей, и на некоторых станциях людям на перроне приходится отскакивать, дабы не оказаться сбитыми движущимися пиломатериалами. Иногда слышен треск досок, когда они задевают за что-то более твёрдое, чем древесина, за чугунные перила или бетонные конструкции. Хозяева досок сначала нервничают за свою поклажу, а потом только устало вздыхают или хихикают, когда в очередной раз слышат чьи-то маты на уплывающей за окнами станции или деревянный хруст.
Постепенно люди привыкают друг к другу, как вынужденные жить годами в одной тесной халупе соседи, которых у нас, как известно, не выбирают. Пригляделись, принюхались, более-менее изучили повадки, как супруги после первого года жизни. Смирились. Сделали разумный вывод, что это не на всю жизнь. Это можно пережить. И не такое переживали, где наша не пропадала… Но некоторые так и не могут смириться, страдают всю дорогу, вжавшись в стенку рядом с угловатым и резким соседом, который то и дело рубит воздух ладонью, брызгает слюной во все стороны или работает лопатками, как тщетно пытающийся взлететь пингвин. Страдальцы мученически обводят вагон глазами, находят счастливчиков, в купе которых не оказалось ни пьяниц, ни хамов, ни болтунов, ни любителей задирать ногу на ногу, и смотрят на них с выражением лица «достался же кому-то хороший муж (идеальная жена), а не то, что мне чудо в перьях!» – и тоскливо переводят взгляд на своих беспокойных соседей. Где-то начинается драка, в которой чьей-то головой выбивают стекло. Хлещет кровь, горячая ярость прокатывается физически ощутимой волной по вагону, орущие мужики начинают гоняться друг за другом по составу. И мученики сразу преображаются, чужая катастрофа примиряет их с отталкивающей действительностью. Они меняются всем ликом: «Нет, мне ещё повезло. Кому-то соседи ещё хуже достались, а мои… вон какие замечательные! Пожалуй, лучшие во всём вагоне».
Как только беспокойный пассажир решает покинуть купе, его соседи аж прослезиться готовы от счастья. Все сразу угодливо отодвигают с его пути ноги и поклажу: только уйди, сделай милость, осчастливь! Все сразу начинают его любить за такой поступок, что он битый час мучил их своим дёрганым и неровным поведением, но зато теперь собрался совершить поступок, за который ему можно всё простить – собрался-таки выйти. Окончательно! Уф-ф, да неужели ж!..
