Самой Людмиле-то уже под сорок – возраст для женщины в России очень непростой. Так-то ничего ужасного, но исторически сложилось, что в этом возрасте русская баба уже считается старухой, а её ровесники мужчины и вовсе куда-то выпадают из жизни по «уважительным» с их точки зрения причинам. Русские бабы и в самом деле раньше быстро старели от ежегодных родов, таскания воды с колодца, работы в поле и прочих «прелестей» бабьей жизни, которыми так восхищался поэт Некрасов. Тот каторжный быт местами уже канул в Лету к радости самих баб и к сожалению многих поклонников того женского образа, который и в огонь войдёт, и коня на скаку затормозит, и совершит ещё чего-нибудь этакое брутальное, чтобы сильному полу было на что лениво поглазеть с завалинки под лузганье семечек и бурное обсуждение. Но генетическая память, что при такой эксплуатации женщина быстро превращается в развалину годам к тридцати, осталась. Хотя и сейчас можно встретить такие объявления о знакомстве: «Ищу энергичную женщину. Кратко о себе: десять гектаров огорода, два сарая, три коровы, четыре козы, пять поросят…». Многие нуждаются не в жёнах и даже не в возлюбленных, а в работницах и добытчицах. Поэтому двадцатилетняя девка в таком климате уже на выданье, а для тех, «которым за…», надежд на личное счастье остаётся всё меньше и меньше.
Людмила в какой-то момент почувствовала, что пропало прежнее желание подгонять время, и мысли «когда же я вырасту и повзрослею?» сменились на «Господи, как же летит время!» и «Остановись мгновенье… ну, хоть на… мгновенье!». День рождения перестал радовать и превратился из праздника в подобие сухого отчёта к завершению ещё одного года жизни: свою судьбу так и не встретила, замуж так и не вышла, ребёнка так и не родила. И появилось неведомое доселе чувство, что сами годы стали проходить с ужасающей быстротой, прямо хоть за хвост их хватай! Щёлкают, как на счётчике в такси, не затормозить! И знающие люди говорят, что дальше они будут нестись ещё быстрее, так как «чем дольше живём мы, тем годы короче…». Только вчера дни тянулись медленно, а сегодня такое чувство, что буквально несколько минут тому назад было утро, и вот уже вечер. И опять ничего не сделано из того, что хотелось бы сделать, потому что время понеслось куда-то без оглядки. А хочется, чтобы как в юности один день тянулся вечность…
Возникла какая-то неизлечимая тревожность за ускользающее время. Сделалось досадно, что молодость нельзя удержать никаким молитвами, просьбами, заклинаниями. И в этом главная печаль мира. После тридцати не все чувствуют старость. Когда медицина добилась большей продолжительности жизни, тридцать лет перестали быть старостью, но Людмила помнила, как в фильме «Труфальдино из Бергамо» одна героиня пела: «Жить осталось так мало: мне уже семнадцать лет». Всё-таки присутствует какой-то атавизм, который напоминает, что жизнь ограничена. Она ещё не пахнет разложением, смертью, отчаянием, но давит осознанием, что почти ничего не осуществлено из мечтаний юности. Ведь юность дана человеку для мечты, планирования жизни, а затем наступает пора реализации мечты, когда всесокрушающий дух молодости и юношеская революционность сменяется консерватизмом, а желание познавать жизнь сменяется выводами и предложением решений.
Какие выводы и решения были у Людмилы? Среди бывших собутыльников отца, правда, были кандидаты в женихи. Был такой Федька, который года три назад умер от полного разрушения печени. Людмиле даже его мать намекала: хватай его, пока совсем не скурвился и ещё хоть какой-то товарный вид имеет, да и жени на себе, пока не протрезвел, собака страшная. Людмила и собралась было с духом, но в какой-то момент ясно поняла, что ещё одного пьяницу и дебошира в семье она не переживёт. Да и свою мать жалко: ей-то за что всё это?
Потом Федьку делили между собой две молодые девки из соседнего квартала и какая-то беременная баба с окраины города, даже за патлы друг друга таскали прямо во дворе. У бабы после драки выкидыш случился, зато вскоре «понесла» одна из девок. Федька очень гордился своей востребованностью и бурно обсуждал с товарищами «этих шлюх». Мотался от одной к другой и до третьей. Его «невесты» так дорожили этой симпатией, что потакали во всём, боясь потерять Федькино расположение. Две из них даже пить с ним начали. Одна-то быстро померла – слабая оказалась, как сокрушённо сетовал сам Фёдор. А другая ничего, пила с ним на равных и пока живёт. Хотя никто в этой больной хрипящей старухе не признает теперь молодую бабу двадцати с небольшим лет.
