«Почему всё, что есть лучшего не свете, решительно всё это достаётся самым недостойным людям?» – впервые в жизни вопрошал Григорий Захарович высшие силы. Зачем вот к этому подлому и пошлому человеку она воспылала страстью? Не он был у её ног с мольбами, клятвами, слезами, а она – девушка с образованием и с душой, забыв стыд, сама пришла к нему. «Ему отдать готова всё: счастье, жизнь, любовь… за взгляд один, за слово». А Григорий Захарович так долго стыдился своих чувств, скрывал их, чтобы когда-то открыться и узнать настоящее Счастье, что вот этот ангел предпочла тебя и выделила из всех остальных мужчин на свете, сколько бы их там ни было…
И вот «с другим осмеян был заочно», которому она и не нужна вовсе. Который, увидав прекрасную женщину, мыслит по примитивному принципу «негоже такой счастливый случай, как школьник пропускать, не сделав ничего». И всё зачем? Из сущей дряни: потрахаться хоть с кем-нибудь. Ему надо было честь её на поруганье, чтоб, встретившись потом с друзьями на гулянье, он мог бы всем со смехом рассказать «друзьям смешное приключенье и, разрешая их сомненье, примолвить: вот она и… пальцем указать». И ни одну из них он не любил…
Да если бы так, а то ведь и слов, поди, он ей никаких не сказал. Поставил в позу и… Её! Ту, которую он боготворил… Жестокий век, жестокие сердца! И этой нежности моей она не знала цену. В ответ на всё дала коварство и измену. Меня продать за поцелуй глупца! Возможно ли! Меня?! Который душу ей готов отдать! Мне изменить? Мне?..
Он теперь уже никогда не сможет сказать:
Только он утонул в мечтах, только расслабился и вот – бес вечно тут как тут. Забыла стыд и страх, свойственный всем нормальным женщинам. Зачем ей другой мужчина, «какой-нибудь бездушный и пустой, бульварный франт, затянутый в корсете»?.. Отравить её, что ли?.. Или как-нибудь всё устроить так, чтобы потом гордо ей сказать: «Я не ношу с собою яда. В Вас сердце низкого разряда, и яд Вас даже не берёт». И тут же он начинал винить себя, что должен был, как истинный рыцарь, защищать её от грубостей земных, следовать за ней повсюду тенью, «и если б мог Творец завидовать творенью, то позавидовал бы мне»… И вот не усмотрел. Ах, почему его не было рядом, почему он не нашёл в себе смелости сказать ей:
Но на всё это она наверняка ответила бы: «Придурок!» или «Урод!». Григорий Захарович хорошо это себе представлял. Эти слова заключали в себе половину её словаря… И будто слышится и смех толпы пустой, и шёпот злобных сожалений. «Нет, я тебя спасу от этого стыда, хотя б ценой своих мучений», – вдруг откуда-то всплыла мысль в голове измученного Мензуркина. То ли его собственная, то ли чья-то чужая. И так эта мысль понравилась, что он решил действовать незамедлительно.
А тем временем на Заводе над Каролиной Титановной стали подтрунивать и издеваться в открытую. Ей вспомнили разом все её «осссподя!», все барские замашки и выходки, а она в свою очередь присмирела, утратив влиятельного мужа. Она даже пыталась теперь всем угодить, всем сделать ксерокс, даже если её не просили. Но склонные к насмешкам мстительные сотрудники кололи жестокими намёками:
– А мы слышали, что ваша Элечка-стелечка от самого Святого духа понесла, хи-хи!
– Вы уже придумали, какое имя дадите своему внуку, или всё ещё думаете над отчеством? Ха-ха-ха!
Несклонным к насмешкам было её просто жалко. Эту зарвавшуюся немолодую уже бабу, над которой в таком возрасте, когда дороже стабильности нет ничего, нависла угроза потери всего разом. Вот Григорий Захарович и решился спасти их всех оптом: и Элечку, и Каролину Титановну. И товарища Троегубова освободить от необходимости расплачиваться с ним за диссертацию и прочие услуги.
Только он не знал, как это лучше оформить, преподнесть, так сказать. Смутное чувство ему подсказывало, что его просто не станут слушать.
– Дурак ты, Захарыч, – искренне удивился намерениям Мензуркина Паша Клещ.
– Действительно, зачем тебе это всё? – подтвердила Эмма Сергеевна. – Уж была бы барышня какая достойная, а то ведь повела себя не как современная и образованная женщина, а как глупое животное.
– Не смейте так!.. Пожалуйста, – интеллигентно защищал свою любовь Григорий Захарович. – Вы раните меня в самое сердце… А она… она хорошая.
