Он увидел её в Управлении лет пять-шесть тому назад, когда писал доклад заместителю помощника начальника какого-то тамошнего подотдела для выступления на съезде руководителей промышленных предприятий по обмену опытом работы в Токио. Элька тогда приходила к отцу с требованием выделить ей машину с шофёром для поездки с друзьями в Выборг. И как требовала! Истинная царица! Так властно, что сама Екатерина Великая отдыхает. А как она прошлась по коридору после ругани с отцом! Идёт, словно всех чести удостаивает, словно каждый её шаг стоит больше вашего оклада. Пятками так и стучит, как изящная лань копытцами. Хотя в очереди на приём к её папаше кто-то прошептал: «Как корова ножищами долбит». А народ-то перед ней так и расступается: то ли от раболепия, то ли от страха, что вот это маленькое и зубастое существо кого-то сейчас покусает или обрызгает ядовитой слюной.
Григорий же Захарович, будучи мужчиной, ищущим в противоположном поле руководящую и направляющую для своих действий силу, мигом влюбился в такую нахрапистую и хамоватую тигрицу. Он стал обхаживать Троегубова с намёками, чтобы он поручил ему ещё какую-нибудь работу, можно и безвозмездно, отчего тот стал даже побаиваться Мензуркина: «Где я ему теперь хорошую должность в Управе найду? И дёрнул же чёрт пообещать». Но Григорий-то Захарович не должности от него ждал, а руки его прекрасной дочери.
Он ничего не видел кроме неё, словно на глазах были шоры, не позволявшие видеть никого, кроме своей богини. Таскался чуть ли не каждый день к ней под окна, чтобы увидеть её, хотя бы услышать голос, пусть даже матерный. Когда писал кандидатскую товарищу Троегубову, бегал к ним домой по любому пустяку, словно забыл о такой банальной вещи нашего времени, как телефон.
Элька же его терпеть не могла и иначе как придурком не называла. Она взрослела и у неё уже появился небольшой, но всё же шлейф из поклонников-одноклассников и прыщавых однокурсников. Но Григорий Захарович был ей настолько противен своими мешковатыми костюмами, бесформенной фигурой и длинными жирными волосами, что она даже в этот замызганный шлейф побрезговала его пристроить. Он мечтал о ней днём и ночью! Она же не о чём конкретном не мечтала. У неё было всё, что должно быть у «упакованной дочки» состоятельных российских буржуа. Вечера и ночи проводила в ночных клубах, а днём числилась на каком-то факультете какого-то коммерческого вуза. Стиль жизни её был таков, что некоторые мужчины при встрече с ней делали масляные глазки, подмигивали или вытягивали губы трубочкой и испускали какой-то особый голос. Когда она шла, всякая часть её тела была исполнена особого движения и смысла, понятного только посвящённым. Женщины, жившие по соседству с Троегубовыми, с которыми Мензуркин мигом задружился для выяснения всех малейших прихотей и устремлений своей возлюбленной, могли её назвать непочтительной, невежливой и даже неотёсанной, пустой и праздной девицей. Удивляясь, конечно же, той странной для женского понимания мужской неразборчивости, когда такой культурный и образованный человек может влюбиться в столь несносное создание.
– Ах, Гриша-Гриша, у неё же речь как у девушки по вызову! – жалели они его. – Она иногда вдрызг пьяная домой приползает под утро. А как с родителями разговаривает! Да они сами, впрочем, не лучше её общаются… Куда ты собрался в это логово аспидов? Они же тебя как кролика, как кролика!..
Но Григорий Захарович ничего этого не слышал, подтверждая лишний раз истину, что если любовь укоренится в сердце человека, ему не помогут никакие советы, никакие увещевания. Такая любовь нынче считается дивом дивным. Нынче люди чураются невинных наслаждений настолько, что спешат овладеть и безо всякой любви предметом желания в любых условиях. Глубоко обдуманные воззрения на любовь стали настолько несвойственны людям, а всё скабрезное и вульгарное в отношениях стало настолько привычным, что постепенно перекочевало в ранг нормы. А любящие не по этой «норме» теперь воспринимаются если не больными, то по меньшей мере странными людьми. Но Григорий Захарович любил и верил, что рано или поздно Элька заметит его пре-данность и оценит такую искренность.
И вот о нём вспомнили, его заметили тем погожим августовским вечером, когда мы уже доедали нартовский арбуз. Каролина Титановна – женщина нарядная настолько, словно хохлому кто-то додумался приукрасить ещё и жостовской росписью, так что глаз на ней не отдыхал, а уставал – пронеслась ярким пятном по всему корпусу здания администрации Завода к кабинету нормировщиков. Дабы доверить Григорию Захаровичу свою беду. Вдруг обнаружилось, что Элечка… что она как бы совершенно случайно… уже пошёл третий месяц… что… Что-о?!
– Каролина Титановна, да что ж Вы так меня пугаете? – в конце концов схватился за истерзанное сердце Григорий Захарович. – Что с Мануэлой Аркадьевной, что?
– Ой, горе! Ах, какой позор! Ихь-хихь-хихь, уу-у-у, – разразилась рыданиями несчастная Каролина Титановна.
