Афанасий замялся. Застенчиво произнёс:
— А с меня сняли надзор. Полная реабилитация. Не я поджигал склад…
— Я знаю. Слышала.
— Поэтому и пришёл за ружьём… Теперь свободный гражданин. Могу приобретать такие вещи.
— Вон там оно в комнате на стене.
Афанасий пошёл в комнату. Вынес двуствольное ружье.
— Это дорогое ружье, — сказал он. — Неудобно в подарок.
— Вы с Павлом, кажется, были друзья?
— Да. — Афанасий кивнул. — Мы друзья с детства. Вместе пахали в колхозе, боронили… Ещё пацанами. В школе сидели за одной партой.
— Ну вот. Будет тебе память о нём. Бери.
— Ну раз так, спасибо.
— Вон там в углу ящик какой-то, — сказала Галина Максимовна. — С патронами и прочим… Забери, чтоб не занимал место.
— Спасибо.
Афанасий прихватил небольшой деревянный ящик. В дверях остановился:
— И всё-таки я должен хоть чем-то отблагодарить…
— Ну раз так тебя это мучит, к зиме привези дров.
— Ладно, — согласился Афанасий. — Машина дров за мной.
— Ну вот. — Галина Максимовна нахмурилась и взялась за рукоделье. — Будем в расчёте.
— До свидания, соседушка. — Афанасий слегка улыбнулся.
— До свидания. — Галина Максимовна была холодна как камень.
Галина Максимовна пришла с работы и села в прихожей на диван в рабочей одежде уставшая до изнеможения. Расстегнула пуговицы телогрейки. Сняла платок и бросила рядом с собой на диван.
— Нина! — обратилась она к дочери, которая открыла дверцу печи и подбрасывала в огонь дрова. — Помоги снять сапоги. Нет сил…
Нинка закрыла дверцу и помогла матери снять кирзовые сапоги. Галина Максимовна тут же, сидя на диване, уснула крепким сном. Нинка не стала её беспокоить.
Афанасий пьяней вина ввалился к себе домой. Плюхнулся на кровать. Уткнул нос в подушку. Начал царапать грудь, рвать на себе одежду.
— Опять, — сказала старуха, входя в комнату. — Вот наказанье-то Господне! Забудь ты её. Выкинь из головы. Не пойдёт она за тебя. Не любит, хоть ты теперь и риа… ри… риальтбильт… тированный. Господи! Слово — то какое. Не выговоришь… Не любит она тебя, Афоня. А когда бабе мужик постылый, хоть умри, хоть в лепёшку расшибись — близко не подпустит.
Афанасий замер. Не шелохнулся больше.
— Подарила она тебе ружье, — старуха, ойкая, кряхтя и пристанывая, начала стаскивать с него сапоги. — Этим и утешься. Ходи на охоту. Теперь тебе можно. Теперь ты риаль… Тьфу, черт!.. Ну, в общем, я уж сама сватала тебя. И не надейся. Лучше, говорит, в омут головой.
У Верхозиных наступил, наконец, перелом к лучшему от того двусмысленного положения, в котором пребывала семья с момента посещения сёстрами продавщицы Ольги Мартыновой. Чем дальше шло время, тем больше гордились односельчане Любкой и реже вспоминали её печальное прошлое.
У Галины Максимовны в связи со всеми этими неожиданностями вместе с гордостью за свою дочь появилась и со временем росла озабоченность за её будущее. Озабоченность появилась неспроста. Кто-то недобрый человек пустил по селу утку, что слишком одарённые дети недолговечны, и Любку ждёт та же участь. Малейшая простуда, чепуховое повышение температуры, грипп или ещё какое-нибудь недомогание хрупкой болезненной девочки напрочь выбивало Галину Максимовну из колеи, и она испытывала патологический страх, не находя сутками себе места, изматывая себя и нервируя дочерей.
Нинка росла крепышом. Её не брала никакая простуда и никакой грипп. Энергичная, не по годам рослая, она с утра до вечера вертелась как юла, не имела ничего общего со своими сверстницами и ни с кем из них особенно не дружила, зато имела друзей среди ребятишек и охотно играла с ними в лапту и другие подвижные игры. В свободную минуту забегала на ферму помочь матери, и доярки всегда были рады ей, а Галина Максимовна каждый день доила свою Зорьку — Нинкину любимицу — в последнюю очередь на случай, если к концу дойки вдруг появится Нинка, которая ради удовольствия часто доила эту корову.
Однажды вечером перед Рождеством она случайно встретила на улице неразлучных подруг Дарью и Анфису.
— Вот кто сегодня нам поможет! — воскликнула Анфиса, обнимая девочку. — Выручай. Пойдём с нами.
— Куда? — спросила Нинка.
— На ферму.
— А что делать?
— Евдокия Муравьёва, — доверительным тоном сказала Анфиса, — нечаянно села на иголку, и никто не может вытащить. Хирург где-то в деревне по срочному вызову. Подменная уехала в город сапожки чинить, а группа Евдокии целый день без присмотра. Скотники кормят так себе для отводу глаз, и мы доим как попало на скору руку. Поработай хоть вечер за Евдокию, иначе мы в церковь опоздаем.
— Ладно, — согласилась Нинка.
Пришли на ферму. Галина Максимовна не стала возражать. Ей даже понравилась эта идея — попробовать испытать дочь на настоящей работе.
— За Евдокию будет вкалывать, — сказала Анфиса бригадиру, который ещё издали увидел спешивших доярок и семенившую между ними девчонку, и догадываясь, для чего они её ведут, стоял в дверях в насторожённой позе.
— Начальство узнает, греха не оберёшься, — ответил Бархатов.
— Никто ничего не узнает, — сказала Анфиса. — Подумаешь один вечер.
— Вот именно — один вечер. Стоит ли из-за этого нарываться на неприятность?
