Гасептул вдруг прервал одного из ораторов, и жестом руки заставив всех замолчать, заговорил неожиданно негромко. Говорил, он – судя по тому, что несколько раз указал на меня, о смерти. Еще о термитах – потому что «термитус» уж с каргарианского языка я перевел самостоятельно.
Конец его речи зал встретил гробовым молчанием.
«Кто-нибудь со мной не согласен?» - слова были мне незнакомы, но смысл я прекрасно уловил.
Ни одного несогласного не нашлось. Оглядевшись, я осмотрелся и сразу приметил троих каргарианцев, вокруг которых понемногу образовалось пустое пространство.
- Зачем ты пришел, гость с неба? – громко произнес вдруг Гасептул, обращаясь ко мне на интере.
- Я пришел просить руки твоей дочери Ливии – той, что спасла меня от смерти, - произнес я заранее обговоренные с Мальозой слова.
- Ты не можешь просить руки моей дочери, - покачал головой Гасептул.
«Вот это поворот!» - я едва не поперхнулся, скрывая удивление – мы ведь так не договаривались.
Появление в моей палате юной служанки Ливии – которая, как оказалась, была дочерью Гасептула, несло как оказалось серьезный смысл – именно божественным вмешательством якобы влюбленной девушки было объяснено мое неожиданно выздоровление. Наверно, так и появляется материал для легенд и сказок для целого народа – услышав об этом, подумал я - размышляя, насколько комплексные и многоуровневые абсолютно все поступки имперских чиновников из стратегического планирования, к верхушке которого как оказалась принадлежала Мальоза.
План ее был достаточно сложен, но на длинной дистанции при этом предельно прост – на сегодняшнем собрании джаргов должна была решиться судьба трех вождей, которые выбрали неправильную сторону - покровительствующие им джелы с планеты ушли. И даже несмотря на то, что вместо всевидящего ока миссии галактической совета на планету пришли термиты, власть временного правительства Гасептула это лишь укрепило – из многочисленного населения именно поддерживаемые септиколийцами кланы смогли практически безболезненно скрыться под землей – остальные же столкнулись с чувствительными потерями. И открыто выступившие против Гасептула вожди, понимая бессмысленность и бесперспективность конфронтации с временным правительством, собственными жизнями – после тайных переговоров, купили своим кланам жизнь. Их родственники вливались в клан Гасептула, еще больше расширяя и усиливая влияние премьер-министра временного правительства.
Кроме этого, три признавших поражение клана отдавали триста смертников – три сотни своих самых сильных и влиятельных мужчин. Отдавали под мое командование для безнадежной миссии, к которой имперские солдаты просто не могли быть причастны в принципе. Я же, после спектакля со свадьбой, становился членом клана Гасептула и мог вести за собой настоящих каргарианцев. При этом действуя как настоящий клановый вождь, а не как септиколийский подданный – в глобальной базе данных я ведь до сих пор числился как без вести пропавший. И именно с этим были связаны все меры по сохранению моей конфиденциальности.
Так все было хорошо спланировано, и вот теперь он не согласен. С одной стороны, это замечательно – меня, допустим, тоже совершенно не прельщала перспектива женитьбы, пусть и фиктивной, на дикой девочке, выросшей в варварском клане цивилизации нулевого уровня развития. Так что на недоумение от услышанного наложилось облегчение – хотя бы один сколький момент в плане исчез.
- Небесный герой, ты принес моему народу жизнь через смерть, подарив свободу по праву сильного, а не свободу собаки на длинной цепи, - проговорил вдруг Гасептул. – Но по нашим обычаям ты пока не можешь требовать руки моей дочери.
«Пока не можешь требовать» - мысленно повторил я про себя, начиная понимать. Да, и действительно ведь – я ведь пока еще не клановый вождь каргарианского народа. А те трое, от которых явно исходила аура обреченности, еще ведь живы – вдруг с пронзительной четкостью осознал я.
Господи, как же я устал убивать.
Смерть для каргарианцев казалась привычным делом, и не являлась чем-то из ряда вон выходящим. Чужая смерть сопровождала их в течении всей жизни - поэтому к чужой, как и к своей, они относились без особых переживаний, принимая как должное.
Высокий сухопарый старик смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни тоски. И я его знал – это был именно тот человек, который спас мне – да и не только мне, жизнь, выведя колонну беженцев по пустыне из обреченного города.
Я даже не знал, как его зовут – три имени приговоренных к казни вождей выветрились из памяти сразу как услышал. Но по моим глазам старик увидел, что я его узнал, и неожиданно сделал то, от чего все присутствующие ахнули – взяв свой церемониальный клинок в руки, подавая мне его, он опустился на колени, едва не касаясь лицом земли, при этом немыслимо выгибая руки, высоко поднимая меч. Я принял клинок, и почти сразу же старик выпрямился – при этом оставшись на коленях, и чуть склонив голову для того, чтобы мне было удобнее.
