Он потёр его. Ничего. Включил горячую воду, подставил руку. Кожа покраснела, но когда высохла, пятно осталось. Яркое, инородное.
На следующий день пожилой терапевт в поликлинике долго смотрел на его руку.
— Анализы у вас — хоть в космос. Терапевт хмуро разглядывал пятно. «Не нравится мне это, Воробьёв. Совершенно не нравится. На аллергию не похоже, на ожог — тоже. Вот вам направление к дерматологу, и не затягивайте. Нужно исключить пару неприятных вещей».
Диагноз не принёс облегчения. Он лишь усилил тревогу, превратив её в холодную, липкую паранойю. Причина была в нём, но он её не контролировал.
Ночью, лёжа в кровати без сна, он снова и снова прокручивал в памяти последние недели, пытаясь найти логическую ошибку. Ошибки быть не могло.
И тут его пронзило. Ледяное, отчётливое воспоминание.
Тот самый разговор в кофейне. Та самая «провальная» ветка.
Дрожащими руками он включил «Корректор». Вошёл в «Архив Потерянных Мгновений», нашёл нужную дату. Запустил воспроизведение.
Вот он, его двойник. Сидит напротив Лены. Пытается жестикулировать и неловко задевает рукой горячий металлический кофейник, который только что поставил официант. Его голографический двойник шипит от боли и отдёргивает руку. Голос Лены за кадром, полный неподдельного беспокойства: «Ой, Алёш, ты обжёгся? Дай посмотрю!»
Алёша нажал на паузу.
Он перевёл взгляд с застывшей голограммы своего двойника, трясущего обожжённой рукой, на свою собственную ладонь. На ней было то же самое пятно. На том же месте. Реальное. Осязаемое.
Связь была очевидной. И чудовищной.
Винное пятно можно было списать на случайность. Но это… это была закономерность. Физическое доказательство. Отвергнутые реальности просачивались обратно. Они оставляли на его теле свои фантомные шрамы.
Он выключил прибор. Подошёл к зеркалу.
Смотрел на своё отражение. На спокойное лицо, на идеальную стрижку. И на красное, инородное пятно на руке. Он больше не верил тому, что видел.
Паранойя отступила. На её место пришло нечто более глубокое. Мысль о том, что его собственное тело — это холст, на котором реальность дорисовывает стёртые им ошибки, отменяла само понятие «я».
Если он не контролирует даже свою кожу, если его плоть — это архив отменённых провалов…
То что от него осталось?
Что в нём вообще было настоящим?
Порядок был единственным богом, в которого верил Алёша.
Во Вселенной, где звёзды коллапсировали без предупреждения, а сама материя дрожала в тумане вероятностей, только порядок имел смысл. Он был бунтом. Восстанием против хаоса.
Пикник, который он устроил в этот субботний день, был его манифестом.
Место он выбрал не просто так. Трёхмерное моделирование солнечного света, анализ ветровой нагрузки за последние пять лет, спутниковые карты. Координаты были выверены до сантиметра.
Плед из плотной шотландской шерсти лёг на траву идеально ровным прямоугольником. Его клетчатый рисунок, строгая декартова система координат, был выровнен по линии ближайших деревьев. Щелчки замков контейнеров раздались в тишине, и он, как хирург, раскладывал инструменты для идеальной операции: закуски, основное, десерт.
Прежде чем выложить сэндвичи, он достал антисептическую салфетку. Резкий, больничный запах спирта на мгновение вытеснил ароматы травы и прелых листьев. Он исчез почти сразу, но Лена успела его уловить. Алёша увидел это по тому, как едва заметно дрогнули её ноздри.
Голос в скрытом наушнике был бесстрастен, как синтезатор речи.
Алёша проигнорировал.
— Хорошо здесь, — сказал он. Голос прозвучал ровно, без единой эмоции. Как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. Ветка 1. Оптимально.
— Да, — ответила Лена.
Она сидела, обхватив колени, и смотрела на рябь на воде. Она не смотрела на него.
— Очень… рассчитанно.
Он принял это за комплимент. Он разложил сэндвичи — идеальные треугольники без единого выбившегося из строя листика салата. Налил сок. В её стакане пузырьки поднимались чаще, чем в его. Асимметрия. Алёша нахмурился, но промолчал. Не та переменная, чтобы тратить на неё вычислительные мощности.
— Я предположил, что смена обстановки окажет положительное воздействие на наше… взаимодействие, — произнёс он следующую фразу из протокола.
— На взаимодействие, — эхом повторила Лена. Без вопроса, без интонации. Она взяла сэндвич, но не ела. Просто держала в руке, как странный, бесполезный предмет.
Тишина.
Она не была той приятной, расслабленной тишиной, которую он видел в голограммах. В симуляциях люди улыбались. Лена не улыбалась. Её лицо было гладким, непроницаемым.
— Белки в этом парке, — начал Алёша, запуская следующий диалоговый модуль, — демонстрируют необычное для своего вида поведение. Они…
— Алёша.
Её тихий голос оборвал его подготовленную реплику с резкостью системной ошибки. Она наконец повернулась к нему. В её взгляде проступило отчаяние.
— Я должна тебе кое в чём признаться.
Он замер. Внутренний процессор завис. Этого не было в прогнозах.