— Когда мне было тринадцать, — продолжала она с преувеличенной, почти театральной серьёзностью, — я украла у соседа садового гнома. Фарфорового. В красном колпаке.
Пауза. Она смотрела ему прямо в глаза, проверяя, дошло ли.
— Не потому, что он мне был нужен. Мне казалось, что ему там, у калитки, очень одиноко. Я перенесла его к себе в комнату и спрятала в шкафу.
Она сделала вдох.
— Я до сих пор иногда разговариваю с ним, когда никто не видит.
Молчание. Она смотрела на него выжидающе, с какой-то безумной надеждой. Она не ждала анализа. Она ждала чуда. Смеха. Удивления. Любой живой реакции, которая бы сломала эту стерильную схему их пикника.
Внутри будто оборвался контакт. Мир снова пошёл вразнос. Иррациональность. Ошибка в системе. Его рука в кармане стиснула гладкий корпус «Корректора».
Голос в ухе был спокоен, как сама вечность.
— Ну? — Лена склонила голову набок. Надежда в её глазах начала угасать.
Прошла секунда.
Две.
За это время Алёша успел отбросить три собственных, инстинктивных варианта: неловкое молчание, глупый вопрос, нервный смешок.
— Это… — произнёс он наконец, и голос его был ровным, гладким, почти лекторским. — Это вполне объяснимый эмпатический порыв. Многие в пубертатном периоде проецируют свои чувства одиночества на неодушевлённые объекты. Это защитный механизм психики.
Он говорил безупречные, продиктованные ему слова.
Лена смотрела на него, не моргая. Кажется, она даже перестала дышать. Выражение её лица опустело.
— Защитный механизм, — прошептала она. — Понятно. То есть, это всё, что ты услышал?
Инстинкт кричал об ошибке, но протокол требовал подчинения. Отклонение — катастрофа.
— Я услышал, что ты поделилась чем-то личным, — отчеканил он. — Это свидетельствует о росте доверия в наших… в наших отношениях. Это позитивная динамика. Кстати, я читал, что белки…
— Хватит.
Лена подняла руку. Простой жест, который заставил его замолчать на полуслове.
В её взгляде не было ни обиды, ни злости. Только тихая, окончательная констатация факта. Так смотрят на сложный, но безнадёжно сломанный механизм.
Она медленно встала, отряхивая с джинсов невидимые пылинки.
— Мне нужно домой, Алексей.
Впервые за много недель она назвала его полным именем. Прозвучало чуждо. Официально. Как будто между ними стоял стол, и они подписывали акт о расторжении договора.
Она развернулась и пошла по тропинке. Не оглянулась.
Алёша остался сидеть один. На идеальном пледе. Среди идеальных сэндвичей. План провалился. Нет. «Корректор» не мог провалиться. Он выдал оптимальное решение.
Значит, сбой был в Лене.
Он смотрел ей вслед, оцепенев. Взгляд его бесцельно скользил по зелёной траве, по деревьям, и вдруг зацепился за фигуру неподалёку.
Валентин Петрович. Заведующий лабораторией криогеники. Угрюмый старик с лицом, высеченным из гранита. Человек-устав. Сухарь.
Но то, что видел Алёша сейчас, ломало все шаблоны.
Валентин Петрович, этот столп детерминизма, с совершенно идиотской, счастливой улыбкой бегал по поляне. Бежал неуклюже, спотыкаясь, за маленькой девочкой лет пяти. Внучка. Девочка визжала от восторга, пытаясь запустить в небо нелепого воздушного змея в форме дракона.
Змей взмывал на пару метров, клевал носом и падал. И каждый раз они оба — и седовласый академик, и ребёнок — заливались таким чистым, искренним хохотом, что, казалось, от него дрожат листья.
Провал. Смех. Новый провал. Ещё больше смеха.
Это была картина абсолютного, нелогичного, хаотичного счастья.
Алёша смотрел на них, и в его упорядоченной системе мира произошла критическая ошибка. На одно ослепительное мгновение ему в голову пришла еретическая мысль: а что, если
Это озарение было слишком опасным. Вирус в ядре операционной системы. Паника, холодная и острая, пронзила его.
И его мозг, его гениальный, напуганный мозг, тут же нашёл защиту.