— Ошибаешься, — так же ровно ответил он. — Всё является лабораторной работой. Вопрос лишь в количестве и качестве переменных. Твои «инъекции хаоса» имеют слишком высокую корреляцию с ключевыми этапами нашего взаимодействия. Это не хаос. Это стратегия.
Она смотрела на него, и её лицо медленно менялось, словно под действием проявителя на фотобумаге: вина проступала сквозь растерянность, уступая место нарастающему ужасу. Она вглядывалась, пытаясь найти за этой гладкой маской знакомые черты. Не находила.
— Стратегия? Алёша, о чём ты? Я просто хотела, чтобы ты был… живым! Чтобы ты реагировал!
— Я и реагирую. Максимально эффективно. Например, рассмотрим компанию «Горизонт-Телеком».
Он произнёс название. Что-то в её лице дрогнуло. Метка на графике. Подтверждение.
— Позавчера. Четырнадцать часов тридцать две минуты. Ты передала папку с их логотипом неустановленному мужчине у их бизнес-центра.
Она отшатнулась. Будто от физического удара.
— Подожди, это… это мой двоюродный брат, Игорь! Он там работает! Я просто отдавала ему документы для матери, там старые договоры на квартиру, это…
— Эмоциональные объяснения не меняют фактов.
Он прервал её, не повышая голоса. Безупречная логика. Стены его крепости были высоки и гладки. Он чувствовал, как она бьётся о них, слабея с каждым словом.
В этот момент она потянулась к своей чашке. Рука дрогнула.
Маленький металлический крик в стерильном пространстве. Ложка, ударившись о край чашки, соскользнула на блюдце. Звук был тонким, резким. Неприлично громким. За соседним столиком обернулись.
Для Алёши это был сигнал. Финальный аккорд.
Лена смотрела на ложку. Потом на него. Её взгляд сфокусировался, но стал пустым, как объектив, переставший искать резкость. Она больше не пыталась достучаться. Она увидела. Не обиженного, не злого, не раненого.
Она увидела работающий механизм.
Медленно, очень медленно она покачала головой.
— Знаешь… — её голос стал тихим, почти безжизненным. Каждое слово отчеканено с пугающей ясностью. — Я всё время боялась, что ты сломаешься. От неловкости, от страха… Что я тебя сломаю.
Пауза. Она смотрела ему прямо в глаза, но взгляд был пустой.
— А ты не сломался. Тебя просто… заменили.
Она встала. Движения плавные, отстранённые. Надела плащ.
— Ты стал не человеком, а машиной, — сказала она уже в пустоту.
И, не оглядываясь, пошла к выходу. Стеклянная дверь с тихим шипением доводчика закрылась за ней.
Ампутация прошла успешно.
Алёша остался один.
Он сидел за столиком. Напротив — пустой стул. На блюдце — упавшая ложка. Рядом — нетронутая чашка Лены, от которой ещё поднимался тонкий, едва заметный пар.
План выполнен. Вероятность успеха — 94.7%. Он победил. Разоблачил. Защитился.
Он ждал.
Ждал триумфа. Облегчения. Удовлетворения. Хотя бы холодного злорадства. Он ждал хоть чего-то.
Ничего не приходило.
Внутри, там, где раньше бушевал шторм тревоги, страха и надежды, образовался вакуум. Абсолютная, звенящая пустота. Не тишина после бури. Тишина мёртвой планеты, где никогда не было атмосферы.
Мысль была чёткой, безэмоциональной. И не приносила утешения. Просто ещё одна строчка кода в пустоте.
Он машинально взял свою чашку. Кофе остыл. Сделал глоток.
Горькая, остывшая жидкость. Вкус лекарства, которое не лечит. Он поморщился и с тихим стуком поставил чашку на стол.
За окном продолжалась жизнь. Проехала машина, оставив на асфальте шипящий след. Две девушки на тротуаре засмеялись. Одна толкнула другую в плечо. Их смех не проникал сквозь толстое стекло, но Алёша видел его. Видел, как движутся губы, как щурятся глаза.
Он был отделён от них. Не просто стеклом. Невидимой, непроницаемой стеной, которую сам так старательно возводил.
Он добился своего. Создал идеально безопасный, контролируемый мир.
И в этом мире он был совершенно один.
Пустота не уходила. Она становилась плотнее. Она давила. И тут пришла мысль, острая, как укол. Тревога была лучше. Тревога была живой. Она заставляла его сердце биться.
А это… это было ничто. Аннигиляция.
Он встал, оставил на столе несколько купюр, не глядя на счёт, и вышел. Ветер хлестнул по лицу, но он почти не почувствовал холода. Он шёл, не разбирая дороги.
И пустота шла вместе с ним.
Вечером в холле НИИ было тихо. Большинство сотрудников разошлись. Из полумрака тусклый свет единственной лампы на проходной выхватывал старый турникет, доску с приказами и пост дяди Валеры.
Дядя Валера, вечно угрюмый вахтёр с лицом, будто собранным из лишних бетонных плит, оставшихся от постройки института, был такой же частью этого места, как пыльные архивы. Его словарный запас, как считали все, состоял из трёх фраз: «Пропуск покажите», «Завтра разберутся» и нечленораздельного рычания.
Сейчас он делал нечто немыслимое.
Он осторожно достал из-под стола маленький глиняный горшок, в котором умирала забытая кем-то фиалка. Три бледных, поникших листочка на тонкой ножке.