— Вашим людям нужно будет взять под свой контроль все пищевые ресурсы села, в первую очередь это посевное зерно и скот. Сеять еще долго ничего не будем, а на будущее зерно отложено. Скот сейчас в стойлах, и кормов хватит на полгода, так что будем вести отбраковку и забой только для восполнения запасов мяса. На будущее оставим согласованное число животных для размещения в подготовленных помещениях. По мере высвобождения, людей из небольших хозяйств будем переводить в города, где их гораздо легче занять делом и обеспечить всем необходимым. Все ценное имущество они будут сдавать на склады. Выживут — получат обратно.
— Не все отдадут последнее, да еще после катастрофы, — сказал министр. — Некоторые побоятся, что о них потом просто забудут. Вам, конечно, верят…
— Может случиться и такое, — согласился Алексей. — Пусть объясняют, что мы никого не бросим на произвол судьбы, а на своих запасах они все равно двадцать лет не протянут. Электричество у них останется, так что не замерзнут, но распределять продовольствие по небольшим деревням мы не будем. В ваши группы будут включены сотрудники МВД. Только они вам даются для наведения порядка и пресечения паники. Применять силу для изъятия продовольствия запрещаю. Не захотят отдавать, и бог с ними. Пусть сидят в своих домах и едят своих коров сами. Как все подъедят, попросят помощи. Хочу заранее вас предупредить, а вы предупредите своих людей. Если где‑то жители села отдадут продовольствие и скотину, а о них потом забудут, таких забывчивых будем расстреливать. Я думаю, что в Российской Федерации у вас особых проблем не будет, а чтобы их не было и в союзных республиках, в центральные органы их власти отправляется большая часть работников аппарата КГБ. Любые проявления местничества и нарушение наших директив нужно наказывать по законам военного времени. Если понадобится, они привлекут армию. У вас все готово, Игорь Юрьевич?
— Все средства массовой информации готовы передать экстренную информацию, — ответил министр связи, — нужен только текст.
— За два часа до извержения прекратится работа во всех рабочих коллективах, кроме тех, где этого сделать нельзя, — сказал ему Алексей. — Временно будет заблокирована сотовая связь. Сразу после начала извержения всеми средствами массовой информации нужно довести до населения, что происходит, и как себя следует вести. Текст у вас есть в бумагах. Через три дня в действие вступит военное положение и вся власть сосредоточится в наших руках. Я очень надеюсь на то, что мы ни в ком из вас не ошиблись. По законам военного времени будем судить не только насильников, грабителей и прочую шваль. Если по вине кого‑то из вас неоправданно погибнут люди или понесем большие материальные потери, его тоже накажут без скидок на занимаемое положение. Я возьму на себя комиссии, которые будут решать, кому жить, а кому нет. Кубинцев будем сортировать перед отправлением. Если ошибемся, для отбраковки останется только Дальний Восток, а они там зимой долго не протянут. С болгарами и немцами придется деликатничать больше, а вот со всеми остальными не будем деликатничать совсем. Критерий только один — нужен человек или нет. Таких будет восемьдесят миллионов, и прием продлиться года три. После этого придут единицы. У нас для комиссий отобрано пять тысяч человек, но этого очень мало. Нужно по крайней мере в пять раз больше. Я вас попрошу, Александр Иванович, подобрать мне порядочных офицеров. Не прямо сейчас, а через пару недель. Я думаю, вам это будет нетрудно, а у них изучение инструкции много времени не займет. Основной поток беженцев пойдет к осени, когда все поймут, что тепла не будет. Все, товарищи, можете быть свободны. Вас, Николай Павлович, я попрошу ненадолго задержаться. Давайте отойдем в сторону. Вы подготовили подлодку?
— Завтра она уйдет на задание, — сказал адмирал. — Не беспокойтесь, Алексей Николаевич, всех ваших людей заберем, лишь бы они выбрались в условленное место.
— Обедать я еду домой, — сказал Самохин своему секретарю. — Распорядитесь насчет машины.
Бронированный электромобиль, весящий шесть тонн, домчал его до дома за десять минут. Лида уже работала в его Секретариате, но сегодня он ее от работы освободил.
— Ты в квартире одна? — спросил он жену.
— Ты освободил меня, а я освободила Лену, — ответила она. — Что у меня нет рук наложить тебе уже готовое?
— Тяжело мне, малыш! — сказал он, прижав к себе жену. — Еще ничего не сделано, а я уже на пределе. А вскоре придется убивать людей налево и направо, пусть и чужими руками. Когда‑то я убеждал Капицу, что иначе нельзя. Его совесть я тогда успокоил, кто бы теперь успокоил мою! Знаю, что не получится быть добрым, а внутри всего корежит! Будь проклят тот, кто позволил мне до этого дожить! Мое равнодушие обернется смертями сейчас, моя доброта будет отнимать жизни после. И я уже не могу уйти, подставив вместо себя кого‑нибудь другого.
