— Не переживай так! — сказала Лида. — Подожди всего несколько дней. Я помню, как это было. Когда день превратится в ночь, а лето в зиму, и маленькие дети начнут спрашивать матерей, почему им дают так мало есть, на многое начинаешь смотреть иначе. И ты не убиваешь, ты просто отказываешь в помощи. Я тоже не рада тому, что дожила до взрыва. Знаешь, чего мне хотелось в последний год? Я ведь знаю, где мы жили.
— Хочешь увидеть мать? — догадался он.
— Очень! И боюсь, что приду, а у отца в доме совсем другая женщина. Он‑то должен был родиться, а вот их свадьба уже под вопросом. Слишком сильно все поменялось. Даже если там мать, то она не совсем такая, какой я ее знала. И ребенок у них, если он есть, это тоже не я. В каждой женщине скрыта маленькая девочка, которой хочется, когда ей плохо, прижаться к материнским коленям. У меня тоже есть такое желание, а может быть, даже возможность, но я не могу. Представь себе картину: вбегает первая леди Союза и бросается обнимать колени молодой женщины, заливая ее слезами. Она точно станет заикой.
— Поплачь на моей груди, — предложил Алексей, — а у родственников лучше не появляться: они совсем не те люди, которых ты любила и помнишь. А лучше пойдем пообедаем, и ты мне расскажешь, как это выглядело. Я ведь чувствовал, что тебе неприятно это вспоминать и никогда не расспрашивал.
— Пойдем, — согласилась Лида. — Я тоже с тобой поем. А выглядело… Когда сообщили, первый день ничего не менялось, а потом начали наползать тучи. Знаешь, какие бывают при сильных грозах? Только при грозе они хоть и черные, но все равно немного отсвечивают синим. А тогда было впечатление, как будто сидишь в кастрюле и кто‑то надвигает на нее крышку. Когда крышка легла на место, стало темно. Днем еще было видно, как в лунную ночь, а ночью наступала полная мгла. Немного светлеть начало через пять–шесть месяцев, а совсем посветлело только к концу второго года. Но все равно небо было серым. Холодно было все время. Апрель вообще прохладный месяц, а после взрыва уже через несколько дней начались морозы, сначала небольшие, потом такие, что даже в зимней одежде долго не побегаешь. Хорошо, что у нас в армии зимняя форма с электрообогревом, вот в ней было неплохо. Помню, среди беженцев было много обмороженных.
— Да, я читал, — сказал Алексей. — Что у нас, борщ? Скоро уже такого не поедим. Запасли мы столько, что питаться будем лучше, чем вы тогда, но свежего все равно почти ничего не будет. Продукции теплиц даже для детишек не хватит, будем подкармливать зеленью только два–три раза в неделю. Есть планы по их строительству, но это еще нескоро.
— Как ты думаешь, мы начнем когда‑нибудь стареть или это навсегда?
— Спроси что‑нибудь полегче, тогда отвечу.
— Поедешь еще сегодня на работу?
— Конечно, малыш. Сейчас доем и поеду. Работы много, просто захотелось тебя увидеть и немного поплакаться. Скоро придется много мотаться, даже видеться будем редко.
— И вы не могли сказать об этом раньше? — спросил председатель Государственного Совета Кубы Эрнесто Гарсия Сароса. — Что можно сделать за оставшееся время?
— Я лишь выполняю распоряжение своего правительства, — пожал плечами посол СССР Валентин Балакшин. — И не так уж у вас мало времени. Еще с полчаса до извержения и часов пять, пока оно у вас не проявиться. Вы должны не хуже меня понимать, чем было вызвано молчание. Я сам получил этот пакет час назад, и все это время за мной наблюдали, чтобы я, не дай бог, не позвонил куда‑нибудь помимо вас. Вам‑то и нужно только срочно загнать большую часть населения под крыши и после начала объяснить, что творится, и что им окажут помощь. Во всем мире, кстати, такую помощь получат только два государства, вы — третье.
— Восемь миллионов — это чуть больше половины населения, а остальные?
