– Про Мариэль?
Тетя кивнула:
– Да. Я не собиралась… Но увидела надпись: «Марии». Почему ты мне ее подарил?
– Решил, вдруг ты захочешь узнать, каково это – покидать родину на корабле.
Хуанита кивнула:
– Удивительно, как эта книга западает в душу. Поначалу героиня тебе не нравится, но ты узнаешь ее мысли и постепенно начинаешь понимать…
Я ждал, что тетя скажет что-нибудь еще, но она замолчала. Тогда заговорил я. И задал тот единственный вопрос, который держал в себе все эти недели:
– Что на самом деле случилось в восьмидесятом?
– С кем, с мамой?
Хуанита споткнулась, но выпрямилась и продолжила молча идти. За темными очками невозможно было разглядеть глаза.
– Ты ведь и сам знаешь, – наконец заговорила тетя. – Мария наверняка тебе рассказала.
– Она мало об этом говорила.
– Тяжелое было время. Может, лучше оставить воспоминания в прошлом?
«Лучше для кого?» – хотел спросить я, но лишь сказал:
– Пожалуйста, тетя Хуанита. Я не хочу ехать домой, так и не получив ответы на свои вопросы.
Тетя долго молчала и наконец спросила:
– Что ты хочешь узнать?
– Мама влюбилась в того поэта, Рикардо. Они собирались сбежать с Кубы, попросить убежища в перуанском посольстве и уехать.
– Он был лоботрясом. Вечно витал в облаках. Понятия не имел, какому риску подвергает Марию. Да и всех нас.
Голос Хуаниты был твердым, хотя и подрагивал. Я старательно смотрел вперед. Вдруг, если повернусь, она передумает и замолчит?
– Он выступал против революции, – сказал я. – Думал, что Фидель разрушает страну.
– Ну разумеется. До революции семья этого парня была богатой и принадлежала к окружению Батисты. – Хуанита фыркнула. – Если бы Фидель не пришел к власти, Рикардо в жизни не пришлось бы работать.
Я мог бы рассказать тете о доме Рикардо в Тринидаде. О ржавых потеках на стенах. О гнилой крыше. О спальне без двери. И спросить, этого ли, по ее мнению, заслужил Рикардо. Я мог бы спросить ее, по-прежнему ли она верит в революцию. Указать, что ее собственная дочь имеет больше общего с Рикардо, чем с ней самой.
Но не стал. Эти слова причинили бы Хуаните боль. Удивительно, как она сама ни разу об этом не подумала.
– Я одного не понимаю. Дедушка посадил Рикардо прежде, чем тот успел встретиться с мамой у посольства. Но как дед узнал? Кто ему сказал?
Лишь сделав несколько шагов, я понял, что Хуанита остановилась. Я обернулся.
Тетя подошла к парапету и облокотилась на него, уставившись на море. А когда заговорила, ее голос был таким тихим, что мне пришлось подойти ближе, чтобы расслышать.
– Тридцать лет я надеялась, что Мария вернется домой. Тридцать лет мечтала увидеть ее, обнять и никогда больше не отпускать. Чтобы сестры Гутьеррес снова были вместе. – Хуанита до боли вцепилась пальцами в бетонный парапет. – Она написала шесть писем. Позвонила всего три раза: первый, когда родилась Йоланда, второй – когда Йосвани, третий – сказать о тебе. Три звонка за тридцать лет. Иногда я подумывала забеременеть еще, лишь бы услышать ее голос. Твоя мать была упрямой женщиной, Рик.
Я вспомнил, как мама садилась со мной за стол, чтобы помочь с математикой. Ничего в ней не понимала, но старалась изо всех сил.
За нашими с Хуанитой спинами проехал свадебный кортеж. Машины гудели. Из какой-то несся веселый вальс Штрауса. Пышнотелая невеста в облаке белых кружев стояла в красном автомобиле с откидным верхом и махала всему Малекону.
– Накануне вечером Мария рассказала мне о своих планах, – призналась Хуанита. – Мы были так близки, как только могут быть сестры. Она знала, что я не поеду с ней, что сердцем я за революцию, да и парень у меня тут был, но Мария хотела попрощаться. В этом-то и была ее ошибка. Она хотела попрощаться.
Я хотел промолчать. Правда. Но тихие слова сами вылетели изо рта:
– А в чем была твоя?
– Что я решила, будто могу ее удержать.
Хуанита замолчала. Я чувствовал, что она не скажет больше ни слова, даже если я надавлю на нее.
Давить я не стал. И так я услышал все, что хотел. Вместо этого я обнял Хуаниту. Так мы и стояли вместе и смотрели через море в сторону Майами.
В теории сборы домой должны были занять три минуты. Покидать вещи в чемодан и закрыть его – чего уж проще? На практике они превратились в охоту за сокровищами в джунглях. Где же моя бритва – может, под грудой футболок Йосвани? А фонарик? Где-нибудь в той изысканной инсталляции из бумаг, дисков и книг на столе? Комната кузена убедительно доказала, что лучший камуфляж для носков – гора других носков.
Пока я закончил, уже пришло время уезжать. Я как раз пытался закрыть переполненный рюкзак, когда вошел Йосвани. После инцидента с Аной и Селией я не видел кузена – он жил у дяди. Так постановила Хуанита. А теперь Иосвани явился, не постучал, не поздоровался, просто вошел, скинул майку и плюхнулся на кровать, вытянув руки над головой:
– Как же тут воняет!
– Не волнуйся, – успокоил я его. – Скоро ты снова привыкнешь к родному запаху.
