Шкуру сняли и взяли с собой, пересыпав морской солью. В Протолче, когда наконец до нее добрались, отдали скорняку обработать. По прибытии домой повесили на стене в гриднице, позади княжеского сидения. По шкуре было видно, что пард убит не на лову, а в бою, но Святослав ценил ее выше всякой возможной добычи. Дух того зверя он считал своим покровителем, а шкуру надевал на плечи, если случалось идти в бой.
Прошло пять лет, но вид этой шкуры каждый раз напоминал ему о связи, возникшей в ту ночь. Отныне его жизнь была связана с жизнью Игмора – смерть одного из них обязательно повлечет смерть другого, они дали слово, и боги его услышали. Ранее это не тревожило Святослава. С отрочества зная, что его отец погиб вместе с ближней дружиной, он и для себя не желал иной смерти, кроме как в бою, и чтобы явиться к Одину во главе своих людей. Но он, как и положено вождю, был уверен, что его судьба определит срок жизни гридей. Уж не наоборот!
А в тот день на Волхове, когда Лют Свенельдич с каким-то местными бородачами приехал из Хольмгарда, сообщил о гибели Улеба и спросил, где Игморова братия, Святослав внезапно осознал, что эта связь может оказаться губительной. Как и той ночью в степи, Игмор бросился защищать его, своего князя, не задумавшись ни на миг, во что это обойдется ему самому. Но случись так, что родичи Улеба настигнут убийц и отомстят… покажется конец и в жизненной нити Святослава. Этого уже не изменить. Но и погибать, пока не сделано ни шагу к обещанным ему трем царствам, Святослав не желал. Игмор не должен умереть сейчас. Жизнь у них одна на двоих, и нет такой ценности, за какую он решился бы ею заплатить – до последнего дня. Только его главная цель, обещанная ему Одином, стоит этой платы, но до нее еще очень-очень далеко…
Красен изложил эту сагу короче, почти в нескольких словах, но суть все ухватили. Бер вопросительно поглядел на Торлейва: тот, хорошо знакомый со всеми причастными, лучше мог судить, правда ли это.
– Шкура… – пробормотал Торлейв. – Шкура… правда, у Святослава позади престола в гриднице висит на стене шкура белого парда. Он рассказывал, что пард напал на него ночью на стоянке. Но он не говорил, что они с Игмором…
– Еще бы он стал рассказывать! – хмыкнул Красен. – Он понимает, эта тайна – все равно что копье у его груди. – Невольно он взглянул на хирдмана, что стоял перед ним, опираясь на то копье, что едва не вошло в грудь самого Красена. – Любой, кто убьет Игмора, считай, и князя погубит. Эта тайна – на вес золота. На вес самого Святослава в золоте, я хочу сказать.
Братья снова воззрились друг на друга. Недоверие на их лицах быстро вытеснялось потрясением. Нетрудно было понять: если Красен сказал правду, эта тайна и впрямь на вес золота!
Игмор! Что Игмор, хоть он и есть главный виновник Улебовой гибели. Во власти мстителей оказался не Хёд, направивший стрелу в грудь Бальдра, а сам Локи, что эту стрелу в те руки вложил…
Еще не осмыслив все до конца, Торлейв сделал знак Агнеру – и петля исчезла с горла Красена.
– Свяжите его, – велел отрокам Торлейв. – Едем дальше.
Как и собирались, Торлейв и Бер покинули Смолянск вместе с дружиной Тородда: тот направлялся на восток, собирать дань со смолян. В Свинческе набралось без малого три десятка человек – и парней, и мужчин, кто желал зимой поразмяться, схватиться с самим Кощеем, да еще заработать серебра. Молодцев возглавлял Жданей, отроков – Солонец, и Торлейв был вполне уверен в своей новой дружине.
Шли, как всегда ходит полюдье, медленно. Почти через каждый переход останавливались на день, чтобы уладить дела с местными старейшинами. С верхнего Днепра переползли на Осьму, оттуда на Волосту, оттуда на Угру. Город Ратиславль – здесь еще сидели малые угренские князья – был последним на пути, отсюда дружина полюдья поворачивала назад. Здесь Торлейв и Бер собирались расстаться с Тороддом и его людьми и дальше полагаться на свои силы. Им предстояло пройти на юго-восток по Угре до ее впадения в Оку, а там до знаменитой Кощеевой горы останется всего несколько переходов.
Так бы все и было, если бы навье гнездо не вышло им навстречу само – пока лишь в виде слухов. В первый же день в Ратиславле здешний хозяин, князь Велезор, привел к ним рослого отрока семнадцати лет, с вытянутой головой, лицом некрасивого, широконосого, но по виду толкового. Он назвался Завеем, сыном Злобки из Былемиря. Кощеева рать разгромила его зимнюю стаю, пятерых взяла в плен, и для выкупа их Былемирю пришлось признать власть Кощея и заплатить дань. Сюда он явился, стыдясь показывать на глаза родичам и уцелевшим собратьям, надеясь попросить помощи у родичей: из Ратиславля происходила его мать.
