Невер проснулся раньше всех – утренняя нужда звала на двор. Сонно пошатываясь, он добрёл до висящей у двери одежды, набросил отцовский кожух, и как был, босиком выскочил в сени. Пол в сенях был холоден как лёд, обжигая холодом босые ноги, заставлял поджимать их и приплясывать на месте.
Выскочив на крыльцо, он на миг замер – прыгать в снег босиком не очень-то хотелось. Но Невер тут же напомнил себе: а помнишь, как в войском доме – разбудят поутру и вперёд, в одних нижних портах, по сугробам, и в прорубь. Сейчас поваду себе нежничать дашь, потом хуже будет! И махнув через перила, и едва не расплескав в прыжке утреннюю нужду, он ухнул в сугроб.
Что-то в этом сугробе было такое… неправильное.
Снег обжёг холодом ступни и лицо, вмиг вышиб остатки сна. Невер радостно захохотал, выбираясь из сугроба, вприпрыжку доскакал до задка. И только когда выходил оттуда, притворяя дощатую щелястую дверь, вдруг замер.
Моисей!
Куда девался этот мальчишка-иудей, невестимо откуда взявшийся в родительском доме? Невер за то время пока был дома, попробовал пару раз заговорить с отцом об этом, но Техон в ответ только отмахивался – видно было, что особой охоты говорить о том у него не было. Обронил только сквозь зубы, что полочане привезли, просили приглядеть. Что значило это «приглядеть» – «не дать в обиду» или «не дать сбежать» – Невер уточнять не стал. В конце концов, это не его дело, отцовское. Его, Невера, дело – побыть несколько дней дома и воротиться обратно в войский дом, ждать, когда княгиня Бранемира Глебовна вновь позовёт их на помощь. А этого мальчишку пусть сторожит отец, раз ему его навязали.
Но сейчас, когда он вставал и выходил из избы (Невер мог бы поклясться на мече, которого у него пока что не было, на луке, из которого он летом подбил лося, на копье, которое он, Невер, сломал в своём первом бою с литвой!), этого мальчишки, Моисея, не было в
И в сенях не было.
И где он?
Не в клети же спит! В такой-то холод!
И только тут ему бросилось в глаза то, что он должен был увидеть сразу, но не увидел спросонья.
От крыльца через весь двор тянулась лыжня, проходила мимо
Невер несколько мгновений оцепенело смотрел на неё, не чувствуя, как коченеют в снегу ноги, потом вздрогнул, словно его что ужалило, и бросился к крыльцу.
Ёкая селезёнкой, конь вынес Чупро на пригорок и остановился, повинуясь узде. Чупро приподнялся на стременах, оглядывая окрестности и безмысленно поглаживая короткую жёсткую шерсть Гнедка. Лыжный след уходил в лес прямиком через заметённую снегом низину, и Чупро только дёрнул тонким усом. Он эту низину отлично знал и ни за что не полез бы туда – была охота ломать конские ноги в валежинах, скрытых сугробами. Моисею-то на лыжах хорошо, он проскочил по верху. Да он скорее всего, ничего и не знает про эту пропастину, – подумал Чупро с досадой.
Понять бы ещё, кто этого купчонка выучил так на лыжах бегать, он ведь из тех мест, где и снега-то бывает мало, и недолго он лежит – доводилось Чупро слышать от бывалых воев и про Тьмуторокань, и про Корсунь. Да и сам мальчишка даже не словен, а полугрек-полуиудей, какие там могут быть лыжи?
Да чего там гадать-то? – тут же подумал Чупро. – Небось кто-нибудь из городовым ребят и научил. А то и Неверушко-братец.
Но теперь ему, Чупро, придётся огибать всю эту низину через лес, а мальчишка тем временем выскочит уже на двинский лёд.
Вот там мы его и догоним, – уверенно сказал Чупро сам себе. – На широкой равнине (а двинский лёд и есть широкая равнина) лыжник от конного не уйдёт. Моисею бы по лесу на лыжах-то бежать, тогда они бы его и не догнали, да только мальчишка, видно, не понадеялся на своё знание леса. Да и откуда ему знать здешние леса-то? – тут же сказал Чупро сам себе, заворачивая коня. Гнедко недовольно фыркнул, но поворотился к дороге, на которой сгрудилось семеро конных – таких же молодых парней, как и сам Чупро. Серые свиты, лисьи и бобровые шапки с суконным верхом, плети и топорики, луки и сулицы, сыромятная, задубелая на холоде сбруя, раскрасневшиеся от мороза лица, кони нетерпеливо топочут. В кои-то веки сыновьям городовых
В погоне за беглым.
– Завид.
Молчание.
Вода в лунках постепенно схватывалась ледком, и его то и дело приходилось проламывать – вмёрзнет прочная леса, сделанная из конского волоса, неровён час и порвать можно. Леска подрагивает, ходит туда-сюда, стынут на морозе мальчишеские руки.
– Завид! – повторил младший из мальчишек, примостившихся на широкой глади двинского льда.
И опять молчание.
– Ну, Завиид!
– Ну чего тебе?! – не выдержал, наконец, старший. Разговаривали громким шёпотом – не спугнуть бы рыбу. Сегодня хорошо брал жерех, редкая удача, и Завид застыл над лункой почти не двигаясь.
Младший так не мог.
– Холодно, – пожаловался он, потирая ладони. – Замёрз я.
Завид покосился на младшего, дёрнул щекой. Тот и впрямь скорчился на ведёрке – старый отцовский кожух грел плохо, вытерлась овчина за годы.
