— Смотри. Смотри в окна…
Я заглянул в одно из двух окошек летней кухни и увидел сидящих за хлипким столиком двух моих бабок. Они выглядели намного моложе, чем когда… когда умерли — они были такими, какими я смутно помнил их совсем мальчишкой, и они не смотрели в окно, хотя я почему-то знал, что они видят нас и знают, что мы рядом.
Я заглянул в другое окно и увидел хозяина-полковника и Цыгана, сидящих за тяжелым дубовым столом, перед двумя гранеными стаканами и большой бутылью с какой-то мутной жидкостью. Они тоже не смотрели на нас — полковник задумчиво глядел в сторону двух пожилых женщин за хлипким столиком, а Цыган, как-то смущенно покачивая своей массивной головой старого, но еще грозного быка, уставился на стоящий перед ним стакан.
— Давай войдем, — попросил я Рыжую. — Почему мы стоим здесь? Давай зайдем, и я познакомлю тебя с ними…
— Они знают меня, — она помотала головой, — но мы еще не можем войти, мы еще не догнали их, нам… Нам только разрешили взглянуть…
— Кто разрешил? — спросил я. — И зачем?.
— Затем, что мы видели то, что нам нельзя видеть. Мы были там, где нам нельзя быть, и мы не смогли бы нормально дойти до них после того… — она запнулась, подумала и сказала: — Мы бы сошли с ума и перепрыгнули, а это — неправильно…
— Но откуда ты знаешь? — спросил я. — Почему я — не знаю, а ты…
— Потому что так есть, — с легким раздражением сказала она. — И откуда мне знать, почему так есть… — Смотри, — она кивнула на окна, — смотри и… Пойдем обратно, нам уже пора…
Я кинул последний взгляд на сидящих в кухоньке, стараясь запомнить их, но вдруг понял, что мне не надо стараться, что я и так никогда не забуду, потому что не забыл до сих пор. И я повернулся к ним спиной, и Кот побежал обратно к калитке, а потом уселся на тропинке, оглянулся на нас и коротко дернул загривком (ну, что вы там застряли, идемте же!), и мы медленно пошли к нему.
— Это — он привел нас сюда? — спросил я, беря ее за руку и чувствуя, как ее ладонь мягко
(кошачья лапка… самое большое проявление нежности, на какое только способен…)
сжимает мои пальцы.
— Нет, — с какой-то странноватой усмешкой сказала она, — он может делать лишь то, что ему назначено и он… Не больше и не меньше того, что он есть, как и мы с тобой, как они — она мотнула головой назад, в сторону кухоньки, — как все…
— Мне трудно уходить отсюда, — пробормотал я, — словно ноги не хотят идти… Неужели мы не можем… Не можем остаться?
