— Нам было трудно и идти сюда, — терпеливо, как ребенку, сказала Рыжая, — нам вообще трудно, очень трудно выбирать, потому что мы не знаем, что назначено нам, не знаем, какое у нас назначение. Он, — она кивнула на Кота, терпеливо ждущего, когда мы, наконец подойдем к нему, — знает, и ему — проще. Он смотрит, рассматривает нас, он — наблюдает, иногда может помочь, но выбирать мы все равно должны сами. Может быть, это — и есть наше назначение, я… Я не знаю, ведь я такая же, как и ты. Но я знаю, что если мы останемся сейчас здесь, это будет неправильно, и мы… Мы не останемся, иначе сделаем только хуже и себе и им…
Она что-то скрывала, что-то утаивала от меня. Меня кольнуло какое-то… Несоответствие. Она то ли врала, то ли чего-то недоговаривала, но… Мне сейчас было не до того, чтобы копаться в этом, — смысл ее ответов был гораздо важнее, ведь он означал, что…
— Значит, ничего не кончилось? — с какой-то глухой тоской спросил я. — Эта желтая лента… Значит, они не знают, придем мы к ним, или нет. Значит, мы можем и не прийти, заблудиться… Значит, снова и снова придется выбирать и мучиться, никогда не зная, правильно ты выбрал, или нет, а если где-то ошибся… Хоть чуть-чуть, хоть самую малость… Лучше уж было, и впрямь, рехнуться, сойти с ума, спятить…
— Не бывает чуть-чуть, не бывает малости, и сойдя с ума, мы никогда бы, уже точно никогда бы не пришли сюда, — снова терпеливо, как нянька в детском садике, объяснила Рыжая. — Сюда нельзя, невозможно прыгнуть, сюда можно только прийти, но… Не надо бояться выбора, не надо дрожать от страха, боясь заблудиться… Кто-то придумал, что неправильных дорог много, а верная — только одна, — она с какой-то странной жалостью покачала головой, тряхнув своей рыжей гривой. — Это — детская страшилка, злая и нелепая выдумка… Правильных — много, правильные — все, кроме… Кроме одной. Ты только, — она усмехнулась и щелкнула языком, — вспоминай об этом почаще, и меня заставляй вспоминать. Слышишь, — она вдруг приблизила ко мне свои серые с зелеными крапинками глаза, и я увидел в них отблеск чего-то жестокого, чего-то… недоброго. — А не то…
— А не то будет лягушка с ужом, — пробормотал я, не отводя своих глаз и зная, что в моих тоже пляшут отблески того же недоброго, жесткого огонька.
— Ага, — кивнула она, — но мы ведь помним об этом, и не забудем. Да? — ее взгляд сделался жалобным, каким-то молящим. — Да? Ну, скажи, да?
