Всем прекрасно известно, что кошку невозможно принудить делать то, чего она делать не хочет, невозможно подчинить себе, вообще невозможно
Но только тот, кто прошел через это, знает еще кое-что: дом, в котором жила кошка, а потом ее не стало, это дом —
Проводив жену и дочку на вокзал, усадив их в поезд, фыркнувший и двинувшийся в сторону ближнезарубежного и трижды свободно-независимого курорта, я вернулся домой с приятным сознанием выполненного долга и трижды приятным предвкушением недельной свободы.
Свободу я отметил бутылкой пива, а потом, чтобы доказать себе свою лояльность к семейному очагу и ответственность за оный, пропылесосил ковер.
Все время, пока гудел пылесос, Кот просидел на шкафу, настороженно следя за моими действиями, словно видел их в первый раз. Что поделаешь, он не любит пылесоса, боится его и совершенно не скрывает этого. Покончив с ковром, я выключил ненавистный Коту агрегат, утер пот со лба и сказал ему, цитируя рекламу:
— Равента-дюмбо — как силен этот малыш… Не то, что ты.
Пес в такой ситуации стал бы сконфуженно извиняться за свою маленькую слабость и всячески давать понять, что в остальном он даст фору кому угодно. Кот только глянул на меня сузившимися фонариками своих желтых с зеленоватыми крапинками глаз, отвернулся, задрал хвост, и подрагивая им (скептическая усмешка), неторопливо двинулся к стоящему на шкафу цветку, хотя я много раз просил его не трогать это противное, но почему-то милое сердцу моей жены, растение. Впрочем, он и не собирался его трогать, просто давал понять, что уж нюхать-то этот поганый сорняк имеет право каждый член семьи.
Я хотел было обидеться на усмешку — в конце концов, на ковре нужно не только валяться в бесстыдных позах и усеивать его своей шерстью, но иногда и чистить, и те, кто этого делать не желают, могут проявить хотя бы минимум уважения к чужим обязанностям — но потом сообразил, что усмешка относится не к попытке наведения чистоты, а к стимулу этой попытки. Что ж, Коту самоутверждаться ни к чему, и потому к чужому самоутверждению он вправе относиться с презрением. Стало быть, он прав. Как всегда. Или почти всегда. Я сел за стол, потянулся к кнопке запуска компьютера, но вместо того, чтобы включить его, взялся за телефонную трубку.
Неожиданно меня кольнула странная иголочка…
каким-то тревожным колокольчиком. И в глазах мелькнула какая-то рябь, а потом вдруг пропали все цвета — стол, монитор и вообще все передо мной возникло в очень четком, резком
— Выс
Кот лениво вопросительно вскинул на меня широко распахнувшиеся глаза, вдруг среди черно-белого «кадра» полыхнувшие желтовато-зелеными фонариками, и… Цвета вернулись на свои законные места, иголочка страха то ли выдернулась, то ли рассосалась, и я…
Тряхнул головой, окончательно отгоняя от себя этот дурацкий приступ
(
нерешительности, снял трубку и набрал номер.
Кот не любил женщин. Конечно, это не распространялось на членов нашей семьи, но они были для него не женщинами, а именно членами семьи — партнерами, спутниками его жизни с самого ее начала. Не распространялось это и на женщин, приходивших в гости к нам ко всем — с мужьями ли, с детьми, или сами по себе. Этих он воспринимал, как не имеющее к нему никакого касательства явление, и лишь твердо пресекал любые попытки фамильярности с их стороны: вежливо погладить — пожалуйста, восхититься его красотой и пушистостью — на здоровье, все остальное — в другой раз и в другом месте.
Он не любил представительниц женского пола, приходивших лично ко мне с личными целями. Любых — полных, худых, добрых, стервозных, светленьких, темненьких, словом всех и с самого начала своей сознательной взрослой жизни. Свою нелюбовь он выражал ясным и простым способом — незадолго до прихода какой-нибудь знакомой он исчезал, как умеют исчезать на небольшом ограниченном пространстве только кошки, а появившись вновь после ее ухода, не разговаривал со мной, не обращал на меня внимания, а на все попытки заигрывания…
