Кошки-мышки полностью

В конце концов я начал работать. К пяти сорока пяти, когда все прочие работники Барклая мыли руки и накрывали чехлами пишущие машинки, я наваял ровно одну страницу. Миссис Кауфман вызвалась остаться и мне помочь.

– Не надо, я справлюсь, – заверил я. – И засиживаться не буду. У меня намечен ужин в ресторане. Потом вернусь и допишу. Вы только предупредите ночного сторожа.

Рассыльный бросил в мой ящик конверт. Канцелярский конверт с посланием на голубом бланке для служебных записок. Выглядело оно следующим образом:

Я был ошарашен. Почему это я должен понять? Она что, думает, я какой-нибудь ясновидящий?! Это наше первое настоящее свидание, и она его отменяет! Почему? Она ведь обрадовалась! А теперь я должен понять эту сбивчивую записку. Не задавать вопросов, не отвечать. Какого черта, она что, старший по званию, чтобы я не обсуждал ее приказы?!

– Нет уж, я это выясню! Ни одной женщине не позволяется так со мной поступать! «Все пойму», еще не хватало! Что она себе позволяет?

С таким настроем я влетел в кабинет «Правды и любви». И никого там не обнаружил. Пустой крючок на стене – ни клетчатого плаща Элеанор, ни замызганной шубки Лолы. Оба стола аккуратно прибраны, обе пишущие машинки накрыты чехлами.

Когда я ворвался к мисс Экклес, она говорила по телефону. Увидев меня, она прикрыла рукой трубку и сказала:

– У меня важный звонок. Междугородний. Вас не затруднит подождать снаружи, мистер Анселл?

Я ждал, меряя шагами коридор. Народ расходился по домам, надевая пальто и плащи, все еще не просохшие с утра. В воздухе пахло сыростью. Тони Шоу остановился похвастаться, что сегодня ведет какую-то актрису пить коктейли в «Плазу».

Я заметил, что в кабинете мисс Экклес погас свет. Бросив Тони, я вбежал туда, щелкнул выключателем и обнаружил мисс Экклес с плащом и шляпкой в руках.

– Хотели сбежать от меня?

– Вовсе нет! Я совершенно про вас забыла. – Она кивком головы указала на персональный лифт Барклая. – Вечером я обычно спускаюсь здесь. В остальных слишком много народу.

– Что вы сказали Элеанор в дамской комнате?

Прозрачные глаза заморгали, стиральная доска снова заходила ходуном.

– Что вы сказали Элеанор, мисс Экклес?

Тут из своего кабинета вышел Барклай – в верблюжьем пальто, кожаных перчатках и с дорогим дипломатом в руке.

– Мисс Экклес, я ухожу. Как успехи, Анселл? Вам доставили мое разрешение?

Мисс Экклес с надеждой смотрела на него, но у Барклая не было для нее никаких поручений, и проехаться с ним в персональном лифте он ей тоже не предложил. Лишь пожелал нам приятного вечера, и автоматические двери за ним закрылись.

Мисс Экклес затараторила, чуть дыша:

– Великий человек, прекрасный человек, без остатка посвятил себя своему призванию, такая честь работать на него, соприкоснуться с одной из величайших фигур современности, с человеком, чье имя войдет в историю, чья философия…

– Слушайте, мисс Экклес, плевал я на его величие. Я хочу знать, что вы сказали Элеанор в дамской комнате и почему это произошло сразу после того, как я спросил вас про Вильсона?

Она смотрела на меня, как раненая лань. Но я был безжалостен. Я схватил ее за костлявые плечи и потряс так, что у нее клацнули зубы. Вид у нее был такой несчастный, что мне вспомнилась Лиллиан Гиш в немом кинофильме «Сломанные побеги».

– Говорите!

– Это не мой секрет.

Она застыла как истукан, лишь голова повернулась на тонком стебельке шеи. Мисс Экклес смотрела на блестящие медью и хромом двери персонального барклаевского лифта. И тут эти двери раскрылись.

– Я подумал, оставлю-ка это здесь, – сообщил Барклай, помахивая дипломатом. – Все равно работать не смогу. Жена сегодня вернулась из Калифорнии, сами понимаете. – И он водрузил дипломат на стол к секретарше. – Ну что, Грейс, вы домой? Я еду в вашу сторону, подбросить вас?

Она оглянулась на меня через плечо. Чувствовалось, что Барклай для нее был сейчас как сонм ангелов, сошедших с небес, чтобы спасти несчастную душу из самых глубин ада. Двери захлопнулись с громким стуком.

Я проработал до семи, спустился в гриль-бар, съел две бараньи отбивные, выпил два мартини. Когда же вернулся, в издательстве уже не было вообще никаких признаков жизни. Нигде не горел свет, и темнота казалась чем-то осязаемым. Я включил одну лампочку в коридоре и поспешил к себе.