Кошки-мышки полностью

Зажужжал интерком. Мисс Экклес схватила мой бланк разрешения и метнулась к двери.

– Он закончил разговор. Посмотрим, что можно сделать по поводу вашего разрешения. Вы не ждите, мистер Анселл. Вам все принесет рассыльный.

Я вернулся в кабинет. На столе дожидались материалы по делу Дот Кинг. Мне предстояло много работы. Четыре тысячи слов до ужина с Элеанор. Я решил уйти ровно в шесть, чтобы успеть переодеться и побриться. Если не успею со статьей до шести, значит, вернусь и доделаю ночью, когда провожу Элеанор до дома.

Рыжий рассыльный принес мне подписанное разрешение от Барклая. Я пытался сосредоточиться на Дот Кинг, но это была такая старая и усталая история – убийство, не раскрытое с тысяча девятьсот двадцать третьего года, кого это сейчас волнует?

– Миссис Кауфман, а вы что думаете об убийстве Вильсона?

– Это нераскрытая загадка. Нераскрытые загадки таковыми и остаются. Убийцу никогда не найдут.

– Как вы считаете, у мистера Барклая могут быть личные причины не публиковать эту статью? Или у меня паранойя?

Румянец на щеках миссис Кауфман сделался ярче.

– Знаете, пять редакторов на моей памяти ушли из компании с нервным срывом. Самые хорошие.

Она достала из ящика полотенце с мыльницей и вышла вон. Но через две минуты вернулась.

– Что-то странное… Дамская комната уже двадцать минут закрыта.

– Жестоко по отношению к дамам, – заметил я и принялся громко печатать, давая понять, что я всерьез взялся за работу.

Напечатал я два предложения. По окнам барабанил дождь. Лило уже третий день, и все пропиталось сыростью. Ветер завывал в вентиляционной шахте. Я выдернул лист из пишущей машинки, смял и швырнул в мусорную корзину. Было двадцать минут пятого, прошло больше двух часов с тех пор, как мы расстались с Элеанор.

– Пойду-ка чаю выпью, – сообщил я секретарше извиняющимся тоном.

Вообще-то, не было никакой необходимости перед ней извиняться, но совесть у меня саднила – следовало бы не выходить из-за стола, пока не напишу хоть что-то.

В общем зале царила непривычная тишина. Стенографистки не стучали по клавишам, они столпились в узком коридорчике, ведущем в дамскую комнату. Я направился в кабинет редактора «Правды и любви».

Дверь была открыта. Лола Манфред сидела на своем месте, водрузив ноги на стол, и, затягиваясь сигаретой, читала рукопись. Она взглянула на меня сквозь пелену дыма и спросила:

– Вы бы хотели, чтобы жена рассказала вам всю подноготную своей добрачной жизни?

– У меня нет жены, соответственно, и рассказывать ей нечего.

– А вот этого о женщине никогда нельзя знать наверняка, – заметила Лола. – В «Правде и любви» мужчина всегда считает свою невесту непорочной, а потом выясняется, что она неврастеничка или чем-то больна, и ей неймется выложить ему свои страшные тайны в полутемной комнате, иначе их брак обречен. Тайны – это гниющие язвы, Джонни. Я достаточно проработала здесь, чтобы…

– Где Элеанор?

Лола оглядела кабинет, как будто бы я спрашивал у нее скрепку для бумаг.

– Не знаю. Вышла. Давно уже. Вы в нее влюблены? Надеюсь, вы…

Я поспешил ретироваться. К толпе вокруг дамской комнаты присоединились рассыльные, наши рекламщики и даже народ из бухгалтерии, располагавшейся этажом ниже. Мимо прошел комендант здания, неся в руках здоровенное кольцо, на котором болтался единственный маленький ключик. Мне вспомнилось кольцо с ключами, которое принес управляющий отеля мистер Семпл, когда обнаружили тело Уоррена Вильсона.

Комендант протиснулся сквозь толпу и сунул ключ в замок дамской комнаты. Послышались изумленные возгласы – из дамской комнаты вышла Грейс Экклес. Она замерла в дверях, захваченная врасплох всеобщим вниманием, а затем вскинула голову и прошествовала к своему рабочему месту как королева сцены. Стенографистки и ассистентки бухгалтеров почтительно расступились, чтобы дать ей дорогу.

Несколько секунд спустя в дверях возникла Элеанор. На мраморно-белом лице накрашенные губы смотрелись почти черными. Я позвал ее, но она прошла мимо, будто не заметила. Ее волосы сейчас выглядели темнее, а сама она – выше ростом. Я хотел взять ее за руку, но она проскользнула сквозь толпу и скрылась.

Девицы тихонько шушукались. Некоторые пошли в дамскую комнату, остальные расселись по местам. Снова застучали пишущие машинки. Дверь в «Правду и любовь» была наглухо захлопнута.

Я вернулся к себе. Хотя небо чуть прояснилось, по оконному стеклу все еще струилась вода. Я заправил чистый лист в пишущую машинку, но работать не смог. Убийство Вильсона не шло из головы. Между колледжем и службой в армии я зарабатывал на жизнь написанием статей для криминальной хроники, однако убийства всегда были чем-то далеким, не более пугающим, чем страшилки про привидений, рассказанные в ярко освещенной комнате. Но убийство Вильсона казалось гораздо ближе. Он был не преступник, чей образ жизни предполагал бы насильственную смерть; обычный человек моего склада – любитель книг, хорошей музыки и вкусной еды. В голове не укладывалось, что кто-то его хладнокровно устранил, – как невозможно было вообразить подобный сценарий для себя.