Кошки-мышки полностью

Повисла долгая пауза. Барклай ждал, глядя на бумажный конус, на стол, на свои руки. Я не показал ни малейшего удивления. Этот факт не стал для меня шоком, так как уже был мне известен… от самого Вильсона. Я видел его подарок «Прекрасной даме» на День святого Валентина. Но я не стал выдавать своей осведомленности, чтобы побольше выяснить, и прикинулся дурачком:

– Правда?

– Вы знали, что у нее было назначено с ним свидание в тот вечер, когда его убили?

Этот удар был посильнее. Я приложил немалые усилия, чтобы ответить столь же сухим ровным тоном.

– Серьезно?

На интеркоме загорелась зеленая лампочка. Барклай наклонился к забранному решеткой микрофону.

– Я сейчас занят. Никаких звонков, никого не принимаю.

Становилось темней, сумерки вползали в кабинет, как туман. Большой человек тихо сидел за рабочим столом, опустив плечи и вытянув перед собой руки. Ладони его безвольно лежали рядом с нагими бронзовыми грациями, удерживающими чернильницу.

Голосом внезапно холодным и отстраненным я произнес:

– Вы говорите, у нее было назначено свидание с Вильсоном в тот вечер, когда его убили. А что там на самом деле случилось? Вам известны факты, мистер Барклай?

Он смял розовый бумажный конус и отправил его в мусорную корзину.

– Вы сами знаете, я не одобряю секретов. – Голос у него потеплел, Барклай вводил меня в круг посвященных. – Я их не одобряю. Тайны – это гниющие язвы. Их необходимо очищать, изливать правду, невзирая на боль. Таково мое жизненное кредо, и я стараюсь неукоснительно ему следовать. Но когда дело касается не только меня лично… – он шумно втянул воздух, – …и вовлеченный в него человек не доверял мне свою тайну, это играет дьявольскую шутку с моей совестью.

– Погодите-ка. Если Элеанор не доверяла вам своих тайн, как вы их узнали?

– Вильсон назначил Элеанор свидание, пригласил ее на ужин. Я узнал это по ошибке: телефонистка передала сообщение от него не ей, а мне. Мистеру Барклаю вместо мисс Барклай, понимаете? Как только мне стало это известно, я вызвал Элеанор к себе и потребовал объяснений.

– Почему?

– Она должна была сказать мне, что общается с Вильсоном.

– С какой стати?

Он дважды сглотнул и покивал головой.

– В конце концов, я ей отец.

– Я в курсе. А вы всегда требуете объяснений, когда ваша дочь начинает встречаться с мужчиной? Или в этом Вильсоне было что-то особенное?

Вопрос был задан спокойным беспристрастным тоном – так я мог бы уточнять какую-нибудь маловажную рабочую деталь.

– Если бы вы знали то, что знаю я, молодой человек, вы бы не были так дерзки. Элеанор пришла ко мне с пистолетом. Она была на грани истерики…

Барклай осекся и посмотрел мимо меня в окно, которое темнота снаружи превратила в зеркало. В нем отразился тусклый портрет Нобла Барклая.

– Зачем ей понадобился пистолет?

– Она пришла из фотостудии, пистолет был реквизитом.

– Но при чем тут Вильсон?! – закричал я, теряя терпение.

Все, что говорил Барклай, ничуть меня не проняло. Он нес какой-то бред, не имеющий отношения к делу. Меня взбесила его уверенность, что мне можно внушить страх этими туманными намеками.

– Вы пытаетесь отпугнуть меня, намекая, что Элеанор убила Вильсона из реквизитного оружия?

Барклай поморщился.

– Вы любите ее, Джон. Мы с вами оба любим эту девочку. Я так обрадовался, увидев, что она в вас влюблена. Вы чистый, умный молодой человек, вы подаете большие надежды. Как думаете, почему я вас продвигаю? У вас великое будущее.

– Креветки, мистер Барклай. Я не ем креветок.

– Вы нужны Элеанор. Вы можете помочь ей, позаботиться о ней…

Тут я понял, что это не уловка. Барклай был серьезен. На лбу у него вздулись жилы, пот выступил крупными каплями, взгляд затуманился.

– Слушайте, мистер Барклай, давайте посмотрим на факты. Вы узнали, что Вильсон назначил Элеанор свидание, и вызвали ее к себе. Она пришла с пистолетом, который служил реквизитом на фотосъемке. Он не был заряжен, на студии не держат заряженного оружия. Даже если предположить, что она где-то добыла патроны, зачем ей это понадобилось? С чего вдруг ей могло прийти в голову убить его?

– Она была очень зла. В иррациональной ярости.

– Ну почему же иррациональной? Она взрослая женщина, и, хоть вы ей и отец, вряд ли она с пониманием относится к требованию отчитываться, где и с кем она ужинает. Что такого в этом Вильсоне? Вы явно что-то о нем знаете, раз так на него отреагировали.

– А вам она ничего о нем не говорила?

Тут меня прошиб пот. Я не ответил.

– Так я и думал. Она и от вас скрыла… Тяга к секретности у нее от матери. Я никогда не знал, что у нее в голове. – Барклай прикрыл глаза ладонью, словно перед ним в тенях промелькнуло нечто жуткое. – Вы же знаете, ее мать покончила с собой.

Я знал. Я читал вводную главу его книги.

– Мать была из семьи выродившихся аристократов, – хрипло подолжал Барклай. – Чувствительные. Скрытные. С годами она становится все больше и больше на них похожей. Я беспокоюсь.

Он утер пот со лба. Его голос выдавал затаенный страх яснее слов. Я подумал о жизненном кредо этого человека. Тайны – это гниющие язвы…

– Вы пытаетесь сказать, что, по-вашему, Вильсона застрелила Элеанор?