Кошки-мышки полностью

Углы его рта презрительно дернулись вниз, взгляд темных глаз стал жестким. Барклай содрогнулся от неприязни к Джону Майлзу Анселлу, бестактному кретину, задающему глупые вопросы. У меня повернулся язык прямо сказать то, к чему он пытался подвести тонкими намеками. Станет ли отец обвинять дочь в убийстве – если этого не потребует жестокая правда?

Барклай походил туда-сюда по кабинету, расправил плечи и вернулся ко мне. Атмосфера немного разрядилась. Теперь он смотрел на меня уже не с презрением, а с сочувствием, как на товарища по несчастью. Его рука легла на мое плечо, глаза искали понимания.

– Ей нужна любовь, Джон. Ее мать была бы сейчас жива, если бы я сумел помочь ей. Мы с вами вместе должны позаботиться о девочке…

Я сбросил с плеча тяжелую ладонь.

– Ваши доводы меня не убедили. Они бездоказательны. Элеанор слишком дорога мне, чтобы я поверил в ее причастность к чему-то подобному.

Речь вышла благородной, но неубедительной. Я не смог обмануть даже себя.

– Хорошо! – громыхнул Барклай. – Прекрасно, мой милый мальчик. Так держать. Именно это ей и необходимо – любовь, доверие и непоколебимая преданность.

– Мне нужны доказательства, – выпалил я. – Очень серьезные доказательства, чтобы я в такое поверил.

– Значит, вы не сделаете ничего, что могло бы ей повредить, – произнес Барклай с самой благодушной улыбкой. – Будете защищать ее всеми силами. Я могу доверить ее вам.

Он протянул мне руку. Я пожал ее. Ладонь у него была жесткая, сильная и сухая. Для Барклая рукопожатие значило победу надо мной, было символом того, что мы теперь будем плечом к плечу защищать Элеанор. Я же видел в этом пустой жест вроде страшных клятв на крови, которыми балуются мальчишки. Я отдернул руку. Барклай уронил свою и некоторое время стоял молча. Вид у него был измученный. Он словно боялся обернуться. Я тоже с опаской прислушался. Кроме его тяжелого дыхания, никаких звуков не было.

За окном совсем стемнело. В комнате пахло потом.

В своей пишущей машинке я обнаружил желтый листок. На нем Элеанор напечатала:

Глупая записка, но мне она понравилась. Было приятно переключиться с драмы на животрепещущий вопрос дамских шляпок. Разве можно подозревать в убийстве девушку с такой логикой? Обратите внимание на выбор слова: подозревать.

Я снова и снова уверял себя, что Барклай приплел к этому делу свою дочь, просто чтобы сбить меня со следа, однако червячок сомнений не унимался. Я не предполагал, что Элеанор и правда застрелила Вильсона, но мог поклясться, что она что-то скрывает. Иначе почему она ни словом не обмолвилась мне о своей дружбе с Вильсоном? Зачем пыталась утаить ее от отца, причем вполне успешно, пока ошибка телефонистки не раскрыла эту игру? И было ли совпадением, что Вильсон погиб вечером того же дня? Почему, узнав о свидании Элеанор с этим человеком, Барклай так разволновался, что немедленно вызвал дочь на ковер прямо в разгар съемки в студии?

Я зашел за Элеанор в половине восьмого, намеренно опоздав. Решил, что лучше выманить ее из квартиры на люди, где нам обоим придется следить за своими словами и тоном. Ничего конкретного я не планировал, просто хорошо понимал, как легко могу выйти из себя.

Она нежно обняла меня. Мы поцеловались.

– Что с тобой? – спросила она.

– А что со мной?

Не ответив, она пошла одеваться. Я снова взял Блейка и стал изучать дарственную надпись. Услышав шаги, я быстро поставил книгу на полку. Элеанор вышла ко мне в шубке, источающей слабый запах камфары. Распущенные волосы она уложила на одно плечо и подхватила коричневым бантом.

– А где же новая шляпка?

– Я ее не купила.

– Почему?

– Ничего не понравилось.

– За все это время? Тебя же не было два часа.

– Что-то мне не нравятся шляпки в этом сезоне. Какие-то они бесформенные.

Мы свернули на Пятую авеню, Элеанор продолжала рассуждать о шляпках, пыталась шутить. По ее словам, шляпки в этом сезоне придумал либо женоненавистник, либо какая-нибудь уродина, мечтающая испортить чужую красоту.

– Ты явно много думала о психологических аспектах шляпной индустрии, – заметил я. – Может, напишешь об этом статью для «Правды и любви»?

– Если тебе скучно меня слушать, приношу извинения.

– Где ты сегодня была?

– Выбирала шляпку.

– Почему же ты ничего не выбрала?

Мы начали переходить улицу, но тут нарисовался автобус, и я резко дернул Элеанор обратно на тротуар.

– Что случилось, Джонни? Почему ты так себя ведешь?

– Если я веду себя как-то иначе, нежели обычно, я этого не замечаю. Почему ты так болезненно реагируешь?

Я держал ее за плечо, он высвободилась.