Кошки-мышки полностью

– Беделия! Беделия!

Сощурив глаза, пригляделся, но сквозь валивший снег не было видно ничего, кроме беспокойных белых кругов, поднимающихся от земли, и белых хлопьев, сыплющихся с отяжелевшего неба.

Чарли пробирался сквозь снежные заносы, пока наконец не достиг ворот. Снег был пушистый, легкий, но под ним скрывалась неровная земля, и Чарли боялся оступиться и упасть.

На дороге он обо что-то споткнулся и, приглядевшись, увидел в снегу что-то темное. Чарли наклонился, ветер сорвал с головы шапку. Он прикрыл руками уши, которые жгло так, словно их атаковал целый пчелиный рой. Вверх взметнулся похожий на привидение столб снега, швырнув ему в глаза острые иглы. Из-за выступивших слез Чарли почти ничего не видел, но сквозь туман в глазах узнал в черном пятне на снегу темно-красный сафьяновый саквояж, который он подарил Беделии на день рождения.

В нескольких футах от саквояжа в канаве лежала его жена, занесенная снегом.

– Слава Богу! – воскликнул Чарли.

Ветер подхватил его возглас и отбросил вместе с ледяным воздухом и хлопьями снега.

Он поднял Беделию на руки и с трудом понес к дому. Ему пришлось собрать последние силы, чтобы через двор дотащить ее до двери в сарай. От слабости он едва не упал и, чтобы перевести дух, прислонился к стене. Наконец ему удалось занести ее в дом и уложить на полу в кухне. Встав возле нее на колени, Чарли прислушался к ее сердцебиению. От волнения он ничего не расслышал. Он приподнял неподвижное тело, прижал к груди, забыв все свои подозрения и гнев, забыв, что она пыталась сбежать, и помня только о том, что любит эту женщину и был с ней счастлив.

Беделия открыла глаза лишь после того, как Чарли положил ее на диван у себя в «логове» и накрыл меховым покрывалом. По ее лицу скользнула тень, когда, осмотревшись, она узнала дом, из которого ей не удалось убежать. Она снова закрыла глаза, словно не желая видеть подтверждение собственного провала. Она сильно страдала.

Чарли поспешил в подвал, подбросил в огонь угля, быстро вернулся в «логово», включил обогреватель. Когда комната прогрелась, он снял с Беделии покрывало, а затем и мокрую одежду. Она открыла глаза и посмотрела ему в лицо. На губах ее мелькнула слабая улыбка. Чарли растирал ее жесткими полотенцами до тех пор, пока кожа не покраснела, но ее по-прежнему колотила дрожь. Печальным выражением своих темных глаз, мелкой дрожью и бессловесностью она напомнила ему спаниеля, который был у него в детстве. Чарли почувствовал к жене такую же жалость, какую чувствовал к собаке, поскольку та зависела от него и нуждалась в его любви. Он завернул Беделию в одеяла и отнес в кровать. За все это время он ни разу не выказал негодования и не спросил, в чем причина ее более чем странного поведения.

– А теперь, моя милая, – нежно сказал он, – ты выпьешь бренди и горячего молока и сразу уснешь.

Он накрыл ее шерстяными пледами, пуховым одеялом и покрывалом, на котором его мать когда-то вышила змея и яблоко.

Беделия выпила молоко и бренди, словно послушный ребенок, сжимая руками, на которых обозначились ямочки, старую серебряную кружку. Так же послушно она последовала приказу Чарли спать.

Он на цыпочках вышел из комнаты. Больше он ничего не мог для нее сделать, но все же решил, что следовало бы проконсультироваться с врачом. Ожидая на телефоне, он пытался придумать, что сказать доктору, если тот спросит, каким образом его жена умудрилась так сильно простудиться. Затем он обнаружил, что телефон не работает. Буря повредила телефонную связь. Чарли почувствовал облегчение. Повинуясь чувству долга, он заставил себя позвонить доктору Мейерсу, но был рад, что не придется отвечать на какие бы то ни было вопросы.

Казалось бы, все перипетии сегодняшней ночи, сопряженные с физическим и нервным напряжением, должны были окончательно лишить Чарли сил, но, как ни странно, он совершенно не ощущал усталости или сонливости, зато чувствовал тревогу. Напрасно он старался побороть любопытство. Как только Беделия оправится, он задаст ей несколько важных вопросов. Он подойдет к делу спокойно, не выкажет ни злости, ни недоверия, но докажет своей любовью и твердостью, что она может, ничего не опасаясь, довериться ему. В своих планах Чарли видел себя и Беделию возле камина, слышал собственный голос, мягко призывающий ее во всем сознаться. Однако это видение не успокоило его. В голове навязчиво крутились разговоры с доктором Мейерсом, и Чарли гадал, не подслушала ли их жена. Но если и так, почему же она ждала четыре дня, прежде чем уязвленная гордость вынудила ее бежать? И какое отношение это имело к Бену Чейни, против которого она вдруг так ополчилась?