Да и что тут скромничать, если на самом деле спас? Докурил сигарету, бросил окурок на землю, растоптал ногой и посмотрел на Сашу. — Значит, говоришь, ночлег ищешь?
Саша кивнул.
— Ну, пойдем со мной, не бросать же тебя здесь.
— А с этим что?
Кузьма снова посмотрел на поверженного противника, скривился.
— Утром Спиридонычу скажем, сожжет. С отрубленной головой, поди, не встанет уже.
Ничего больше не говоря, он развернулся и направился к забору. Саша поторопился за ним, старясь запомнить ориентиры того места, где именно они оставили Серегина. Позволить сторожу его сжечь он никак не может, Лера и Лосев его потом самого сожгут, поэтому нужно будет улучить момент и либо позвонить, либо хотя бы написать Леше смс.
Как и говорил Спиридоныч, бездомные облюбовали заброшенное здание неподалеку от кладбища. Здание издалека выглядело совершенно темным, черной горой возвышалось на фоне зимнего неба, и невозможно было догадаться, что внутри кто-то есть. Кузьма нырнул в черный провал первым, поманил за собой Сашу.
Сначала шли в полной темноте, Саша даже руки перед собой выставил, чтобы нечаянно не натолкнуться на что-нибудь. Кузьма, похоже, дорогу знал хорошо, потому что шел достаточно быстро. И наконец за одним из поворотов они увидели слабый огонек внутри. По мере приближения становилось понятно, что огонек — это настоящий костер в одном из помещений. Помещение оказалось с узким окном, выходившим, очевидно, на другую сторону от кладбища, поэтому с улицы свет и не был виден.
Возле костра сидели четверо: трое мужчин и одна женщина. Определить их возраст едва ли было возможно, поэтому Саша и не старался. Он вообще остановился в дверном проеме, ожидая, когда Кузьма представит его, слишком уж неприветливо смотрели на него бездомные.
— Это Шурик, — бросил Кузьма, проходя внутрь, стаскивая с себя куртку и садясь к костру. Саша тоже сел бы, очень уж замерз, а разорванная одежда грела плохо. — На него Потапыч напал, еле отбил.
В глазах бездомных появился сначала испуг, потом уважение к Кузьме, а затем и сочувствие к Саше. Женщина тяжело поднялась, подошла ближе, осмотрела его порванную одежду.
— Сымай, — велела она, — я зашью.
Раздеваться Саше не хотелось. В кармане куртки остался телефон, и переложить его в другое место сейчас не представлялось возможным. Женщина, однако, поняла заминку по-своему. Вернулась к огню, выудила из большой сумки толстый вязаный свитер и протянула Саше.
— Надень пока, не то замерзнешь. Меня Светой звать, я раньше швеей работала, зашью так, что и не видно будет. Сымай, сымай!
Пришлось отдавать ей одежду и облачаться в толстый свитер, который оказался велик ему на два размера. Кузьма тем временем рассказал товарищам о произошедшем на кладбище. Товарищи, которых звали Слепой, хотя он показался Саше вполне себе зрячим, Лева и Слава, слушали молча, только отблески страха в их глазах давали понять, что они действительно боялись своего почившего друга.
— Ты его точно… того? — уточнил Слава, когда Кузьма замолчал.
— Точно, — успокоил тот, снова затягиваясь сигаретой. — Не встанет больше. Со Спиридонычем с утра сожжем его, так точно упокоится.
Вскоре выяснилось, что Серегин прибился к компании не так давно, около полугода назад, в самом начале лета. Он, как и Саша, пришел издалека, обосновался на кладбище. Компания сначала отнеслась к новичку враждебно, борьба за ресурсы среди бездомных нешуточная, голуби на помойке нервно курят в сторонке. Но Серегин оказался парнем добрым, готовым делиться всем найденным. Неразговорчивый только, о себе ничего не рассказывал, ну да характеры у людей разные. Конфликтовать перестали, хоть к себе в компанию и не брали. Все изменил случай.
В августе, когда в средних широтах уже начинает холодать, а в их местности только укорачивающийся день предвещает осень и еще вполне можно легко одеваться и ходить босиком, Слепой неудачно наступил на гвоздь. Гвоздь прошил стопу насквозь, вылез между большим и указательным пальцем. Слепой выпил полбутылки водки, прежде чем разрешил вытащить его. Оставшейся водкой Света щедро полила рану под отборную матерщину захмелевшего товарища, но это не помогло. Рана начала гноиться, нога распухла, и Слепому с каждым днем становилось хуже. Через неделю начался озноб. Ночью он уже решил, что помирает. Его колотило так, что одеяло подпрыгивало на груди, волосы были мокрыми от пота, тот крупными каплями лился по лицу, застилая глаза. Слепой громко молился и плакал, товарищи стояли рядом, не зная, что делать. Шепотом высказывали мысли позвонить в скорую помощь, уже даже Славу, как самого молодого, снарядили, но тут в коридоре послышались шаги.
