На сей раз Кистень решил не уклоняться от боя, тем более что к этому обязывало отмщение: он должен уничтожить отпрыска убийцы его друзей!
Ушкуйники, как всегда, дрались не числом, а уменьем. Выставленное против них татарское войско составляло более семи тысяч человек, а рать ушкуйников, вместе с удальцами Дубины, едва ли набирала две тысячи триста.
Татары были полны решимости победить: ими командовал смелый багатур Тимур, старший сын хана Саличея, а в советниках у него служил знаменитый полководец Ходжа, умудрённый богатым опытом борьбы с русичами. И действительно, после непродолжительного боя ушкуйники обратились в бегство. Ханский военачальник, убеждённый в скорой победе, бросил всех своих воинов на добивание удалых.
— Чтобы никто не ушёл! — сказал Тимур.
— Может, урусы готовят ловушку? Оставь часть воинов про запас, — настойчиво советовал старый полководец. — Знаю я их, разбойников!
— А чего знать? Не видишь — бегут. А когда бегут, нужно добивать. Так повелел великий Чингиз!
— Да, но Чингиз говорил: «Когда убедишься в полной панике урусов»!
— Ты хочешь со мной спорить? Не кажется ли тебе, о великий воин, что ты с годами становишься всё осторожнее и осторожнее?
Это прозвучало как обвинение в трусости. Ходжа гневно посмотрел на Тимура, но вовремя прикусил язык: он вспомнил, что полагается во время боя воинам, спорящим с главным начальником...
Опасения старого полководца тут же начали сбываться. Ушкуйники, добежав до кустарника, разом легли на землю, и в тот же миг раздался гром. Около тридцати «тюфяков» и ста ушкуйнических пищалей, начинённых мелким железом, выстрелили татарской коннице в лоб.
Большая часть передовых конников рухнула, раздались стоны людей, ржание раненых лошадей, по ещё сильнее был психологический эффект. Многие кони, обезумев, поднялись от страха перед громом огнестрельного боя на дыбы, сбрасывая всадников, которые стали лёгкой добычей для лучников Кистеня. Те, выпуская стрелу за стрелой, метко поражали татар.
Преследуемые ушкуйники разом поднялись и тоже бросились на своих недругов. Часть татар, которая вздумала обойти русичей справа, также попала в ловушку: разбросанный «чеснок» — острые железные рогатки для повреждения копыт лошадей, замаскированные острые колья и волчьи ямы, загодя выкопанные удальцами Кистеня, сделали своё дело. Лошади на полном скаку резали и ломали себе ноги, люди напарывались на колья и погибали мучительной смертью.
В это время ударил Кистень со своей конной засадой из камышей. Два часа его воины и кони кормили своей кровью комаров и рады были выскочить на открытое пространство. Эти две сотни удальцов усилили суматоху среди противника. Стреляя на ходу из луков и пищалей, они полностью деморализовали татар. Последние не выдержали натиска и думали только о спасении, бегство было почти всеобщим.
Лишь одна отборная татарская сотня упорно не желала уходить с поля боя и разила ушкуйников стрелами и копьями. Это было нехорошим знаком. Другие татарские воины могли глядя на неё остановиться и вместе организовать серьёзный отпор, а могли возвратиться и бежавшие конники. Командовал сотней молодой отважный воин, за короткое время прославившийся во многих боях. Его личный пример воодушевлял татар, распоряжения сотника были в высшей степени разумны. Татары не только оборонялись, но и атаковали, сея смерть среди ушкуйников.
— Ну я тебе покажу! — взвился Кистень и вместе со своими отборными головорезами ринулся в гущу боя.
Татарский сотник сразу же понял, кто решил сразиться с ним, и, неожиданно выхватив копьё у своего воина, бросил в Кистеня. Удар был силён: копьё попало в край чеканного доспеха, пробило плаши[82] и вошло атаману в живот.
Но Кистень, прежде чем потерять сознание, успел выстрелить из самострела. Стрела, легко пробив доспехи татарина, поразила его. Смерть сотника послужила татарским воинам сигналом к бегству. Ушкуйники, торжествуя, бросились в погоню, уничтожая всех на своём пути. Ушли немногие. Стрелы настигли и сына хана Саличея, и его советника, старого полководца Ходжу.
Поле дымилось от свежей крови. Меж трупов ходила старая татарка. Она внимательно всматривалась в лица погибших. Вдруг её привлёк чей-то, как показалось ей, издавна знакомый, родной голос: «Мама, я умираю!»
Это был Кистень. В забытьи ему мерещились картины детства: вот он возвращается с рыбной ловли, его встречает радостная мать, скупой на похвалы отец говорит, с одобрением рассматривая его сеть, полную рыбы: «Хорошим хозяином будет у нас сынок!..» Татарка подошла близко. И — какая мать не признает своего сына! Прошло больше двадцати лет, но в рассыпавшихся, освобождённых от шлема волосах, в смягчённых чертах лица, которые бывают перед смертью, она узнала своего сыночка. Обняв его за голову, женщина увидела медный крестик и всё поняла: перед ней был сын Александр, Богом данный сынок! Ноги её подкосились, и она рухнула передним на колени.
