Товарищи Кистеня с удивлением смотрели на женщину со славянскими чертами лица в татарской одежде, с развязанным шлыком[83]. А ещё шагах в пятнадцати они увидели убитого татарского сотника.
— Вот этот вражина, — сказал подручный Кистеня Нечай, — он ранил нашего воеводу.
— Нет, то был великий воин, — задумчиво промолвил Дубина, уважавший настоящую доблесть, — он мужеством достоин нашего воеводы.
Мать Кистеня, взглянув на сотника, упала без чувств. Обморок спас её от разрыва сердца... Только на следующий день она рассказала Лаптю и Дубине историю о том, как её увели в полон, как хотели продать в рабство, как потом взял в жёны татарин, как она, горемычная головушка, хотела наложить на себя руки и как родила сына на погибель другому сыну...
Но Кистень был ещё жив. То впадая периодически в забытьё, то снова обретая разум, он всё время звал: «Мама, мама!..» Она тихо подошла к изголовью.
— Это был брат? — приподнявшись на локте, спросил сын. Мать лишь молча кивнула головой. И тогда вспомнилось Кистеню пророчество волхва, и его тело вытянулось.
Душа новопреставленного Александра тихо парила по небу: там уже ждали его воины-праведники, и в первых рядах — Евпатий Коловрат, Александр Невский, Прокопий, Смольянин — все те, кто не посрамил Русскую землю, все те, кого называют Сынами Русскими с сердцами чистыми, как роса в девственном лесу. Ибо сказано в Евангелии: «Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня сбережёт её».
«И да будет душа твоя в раю у Престола Божьего, храбрейший из храбрых! — приветствовал его первый архистратиг, архангел Михаил. — Будешь ты, как на земле, в Христовом воинстве, вечно биться против Зла!..»
Дружина Кистеня сидела за грубо сколоченными столами, накрытыми белыми скатертями и уставленными кануном — медом, сваренным к празднику своего атамана.
— Братия, — говорил Дубина, возглавивший теперь отряд удальцов, — приготовил я этот напиток на радостное событие, а вот приходится... гут он отвернул лицо, чтобы воины не увидели у своего вождя блестевшие слёзы, — ...пить за упокой нашего воеводы Кистеня.
Гневные взоры новгородцев обратились к связанным татарам. Раздались крики:
— В Волгу всех басурман!
— Нет, — возразил Дубина, — Русь не убивает безоружных, в полон их!
И потом долго бояны играли на гуслях печальные напевы, как память о великом герое... И долго потом бахари-сказочники рассказывали правдивые были о новгородских удальцах и об их воеводе, русском витязе Александре Кистене.
Мать Кистеня хотела ухаживать за внуками. Дубина помог ей добраться до Господина Великого Новгорода. Поседевшая от горя, в непривычной для неё русской одежде, она всё ещё оставалась красивой. Олёна была уже второй раз на сносях. Весть о том, как погиб её удалой муж Александр, она заглушила в горле: вдова не могла ради своего второго, неродившегося ребёнка кричать и причитать. Так её научили старые вдовы, у многих русских женщин была такая же судьба.
Её тронуло горе матери. Та рассказала, как было тяжело жить в неволе, как ей принесли ложную весть о смерти Кистеня (татары сказали, что он умер отроком), и, выйдя замуж за татарина и родив сына, она решила посвятить ему жизнь.
По мере её рассказа лицо Олёны стало темнеть и наконец сделалось мрачным, как беспросветная осенняя ночь.
— А как же родина, а как же Русь-матушка? — тихо спросила сноха. — Почему ты не ушла, не убежала на родину? Почему ты вырастила сына-ворога на погибель русским людям, на погибель своему старшему сыну-герою, почему не могла внушить своему татарскому сыну любви к Руси? Ведь ты сама виновата, что он убил моего Алексу — твоего первенца!
— А кто бы мне помог, приди я на пепелище, в каком доме я смогла бы жить? — вздохнула женщина.
— Везде есть добрые люди. На худой конец могла уйти в монастырь! — сказала, как отрезала, Олёна. — Я тебе своих сыновей не доверю! Их будет воспитывать человек, который любит Русь и не предаст её!
— Да сжальтесь же кто-нибудь надо мной! — зарыдала мать. — Я ведь столько вынесла, столько горя перетерпела!
— Ты терпела ради себя, а для других... Что ты сделала для других? Не смогла ты сына научить любви к родной матери сырой земле, не сможешь научить и своих внуков...
— Это так жестоко! — сказала мать Кистеня. — Я не хочу терять внуков...
— Вот когда замолишь свой грех, тогда и встретимся! — жёстко ответила Олёна.
Мать Кистеня ушла в монастырь, где всегда есть, вечное утешение для страждущих и убитых горем.
Ну и отомстили же ушкуйники за своего атамана! Патриот до глубины души, Дубина готовился к новым боям. Со своими воинами он много разговаривал о чести дружинника и ушкуйника, часто рассказывал тревожащий его сон:
