Предельно взвинченный Кипарис набросился на наглеца. Но, не смотря на превосходящую физическую мощь, Капа потерпел поражение в короткой схватке. Барвинок был обучен приёмам борьбы. Он точным болевым приёмом выключил Кипариса из его боевого состояния. Тот рухнул, на диван по счастью, а не на пол. Корчась от боли, но сохраняя мужское достоинство даже в недостойной позе, он не издал ни звука. Сирень оглушительно визжала, а Барвинок ловко достал из кармана небольшую цепь и скрутил ею кисти рук Кипариса. Щёлкнул хитрым запором, и Кипарис был обезврежен. После этого он направился к своей подчинённой охране.
Сирень бросилась к сыну, тщетно пытаясь освободить его руки. Она теребила его и требовала немедленно встать и следовать за ней, куда она и укажет. – Руки освободим потом. Всё потом! Бежим! – она тащила его к другой двери, ведущей в глубины её дома. Но не успела. Влетел Барвинок с двумя подчинёнными.
– Стоять! Не сметь! – кричала им Сирень. – Здесь я распоряжаюсь! Это мой дом! А вы только моя прислуга. Вы ответите за самовольство!
– Вор подлежит каре! Неотменяемой даже вами, госпожа! – Барвинок даже затрясся в экстазе своего, пусть и краткосрочного, а возвышения над Сиренью. Он наслаждался её страхом, её беспомощностью, её паникой. Он был в данный миг всевластен, поскольку в него вошло всесилие высшего для всех закона! И его несло, несло куда-то ввысь, почти в оргазме. Никогда ещё он так не желал эту вмиг растоптанную женщину, свою ароматную как осенняя дыня, госпожу с её дынными грудями. Он мечтал вонзить в неё зубы, войти как нож в её сочную и нежную плоть и глотать, глотать её дурманящую мякоть, обливаясь спелым соком. Не будь тут Капы и прочих, он набросился бы на Сирень и изнасиловал её. Сирень даже пошатнуло от его звериного желания, уловленного ею и на расстоянии. Во всяком случае, она ни в ком и никогда не возбуждала такой дикой оргиастической страсти. Она вдруг поняла, что никогда не понимала ничего в своём приближённом телохранителе, издеваясь над ним столько времени, когда заставляла его затягивать себе шнуровку на корсете, поворачиваясь к нему выпуклой задницей и подставляясь всякую минуту под возможное насилие. Наверное, случись оно, Сирень всегда бы его простила. Наверное, ей как раз и не хватало того, чего так сильно он жаждал. Извращённого секса, поскольку в его отношении к ней ненависти было всегда больше, чем всех прочих чувств. Она всегда знала, что вызывает у него эрекцию своими играми за гранью приличия. Порой она без всякого стыда демонстрировала ему не только грудь, но и две налитые половины своей никем не ласкаемой, что называется «обратной стороны луны». Годы не отразились на ней никак, поскольку никто и никогда не трогал её красот, а она себя холила и лелеяла. Но он был в сравнении с нею мальчишка, и она таким вот образом мстила всему мужскому племени, не додавшему ей лично чисто физиологического женского счастья. Два извращенца, они стоили друг друга, и не исключено, что однажды Сирень и позволила бы себе сближение с ним, хотя бы ради экстрима. У негодяя была на диво милая жена, юная и фигуристая. Чего ему не хватало? Магиню раздирали два противоположных и свирепо несовместимых чувства – убить Барвинка и отдаться ему. Откуда её накрыло такое вот чудовищное наваждение, она не понимала, как не понимал того и он сам. Барвинок уже жалел о своём поступке. Он мог бы тонко шантажировать тайно порочную бабу, сосать из неё деньги и сосать её дынные груди одновременно, упиваясь сладким соком своего всевластия. Но шанс был утерян, надо было держать позу неумолимого законника.
Двое взяли Кипариса с обеих сторон и вывели его из комнаты, уводя на выход из дома. Он уже не сопротивлялся. Сирень с визгом бросилась в лицо Барвинка, как разъярённая кошка, и оцарапала его до крови. Он покорно принял её отчаянный гнев на себя, стоя как неподвижный истукан. Он и не смел к ней прикоснуться. За это он вылетел бы и со своей основной службы. То, что Сирень уже не будет терпеть его рядом, ему было уже ясно. Он развернулся и ушёл вслед за своими подчинёнными в глухую уже ночь.