– Это из той же серии технологий самообмана. На самом деле я глубоко стар. У нас там, – и он неопределённо повел вокруг себя ручищами, невнятно определяя контур этого таинственного «там», – даже в сто пятьдесят лет люди бодры и веселы. Но я прожил такую затратную во всех смыслах жизнь, я реально некогда умер и реально воскрес, что я ощущаю своё жёсткое цветение не убиваемого репейника как уже последнее.
– Как же глаза? – спросила Сирень, – по глазам сразу определяется настоящий возраст человека. У тебя глаза сильного мужчины, а не старика.
– Так и это из той же серии технологий всевозможного обмана себя и окружающих.
– Как же можно обмануть тем, на что не наложишь грим?
– Потому что ты мыслишь о чисто внешних хитростях для обмана зрения, а я-то говорю об особых и глубинных технологиях, сокрытых пока от вас. Хотя тебе они и не нужны. Ты и так владеешь ими.
– Весёлая у вас там жизнь, – и Сирень так же неопределённо повела полными руками с аккуратными ладошками вокруг себя, отмечая контуры непонятного «там».
– Всякая она там. И весёлая и печальная. Нормальная жизнь, самую малость и отличимая от жизни тутошней.
И он поведал ей, что за долгую скитальческую жизнь она третья по счёту из числа его подлинных привязанностей. Первой была девушка в юности. Но она оказалась между двух избравших её саму. В итоге она так и осталась одна. Второй была его юная ученица, когда сам он был человеком зрелым и весьма преуспевшим. Она оставила после себя двух прекрасных сыновей. А сама ушла в чьи-то другие жизни. А третьей была она, Сирень. Когда она отвергла его тридцать лет назад, он уже никогда и никого не любил. Эта сторона жизни стала для него попросту ненужной, её и не было. У его жизни было совсем другое наполнение. И однажды он встретил в неописуемой дали от этих мест одну девушку. Она была такой юной, что от ослепительного её чистого сияния слепли его глаза. Она-то и дала ему понимание того, что старые запасы горючих и воспламеняющихся веществ в его внутренних складах пока, как ни странно, есть в наличии. И напрасно он закрыл их как давно опустелые. Конечно, как оно и бывает в таких безнадёжных случаях, девушка ушла к другому, к более ей подходящему по возрастным и прочим критериям. Но… так уж вышло, что ушла она не к тому, к кому бы надо было уйти.
– Объясни, – потребовала заинтересованная Сирень, всегда любившая истории о чужих судьбах, поскольку была обездолена сама.
– Не любит он её. Вот в чём незадача. Она чахнет как истинный бледный ландыш под тенью сумрачного древа, ушедшего в свои собственные миражи. И некому вдохнуть её тонкий аромат в свои влюблённые ноздри, некому полюбоваться тончайшим изделием на солнечный просвет, любовно прикоснуться к её несомненным чарам, уловить в себя образы, рождённые её лёгкой и чистой душой. Чтобы они стали совместными с тем человеком, который заперт от неё пудовыми замками, и живёт с нею, вечно повернутым к ней спиной.
– Так отбей её себе обратно, – посоветовала Сирень, уже не питавшая к нему ни малейшей ревности, как было когда-то. Что тоже наводило его на печальные размышления.
– Так нельзя. Есть же нравственный человеческий кодекс норм поведения.
– Где это он есть? – удивилась Сирень.
– В душе всякого, кто не зверь. Да и видишь ли, жена у меня вдруг возникла. Вместе с сыном, которого надо пока растить, да лелеять, поскольку его многочисленным отцам дела до сынишки нет.
– Как же это может быть, что отцы у одного мальчика многочисленные?
– Так и бывает. Мать как блоха скачет по разным хребтам, а ребёнок мается. Мать отряхнули с себя, а о сыне и заботы нет. Вот я и дал ему слово – быть ему отцом до скончания своих лет. Пока не издам последний треск и не рухну уже совсем. Да и чем больше я живу, тем сильнее жалею я и ближних и дальних. – И преисполненный чувства самого возвышенного отношения ко всем живущим, он подумал о Вике, как никогда до этого и не думал.