Ива очень удивлялась тому, как изменился Капа за те два года, что она видела его в последний раз во время их совместной поездки на лодке через реку. Из недружественного в целом, как казалось, ко всем ближним и дальним, из человека, одновременно и нервного и претендующего на некую таинственную значимость, Капа стал спокойным, величавым и затаённо-грустным. Он ни на кого не огрызался, никого по пустякам не дёргал, не кривил губы как прежде, если его что раздражало, а был внутренне отстранённым от происходящего, хотя и принимал во всей суете деятельное внешнее участие. Иногда его тёмные глаза застывали на Иве, как будто он ждал от неё важного ответа на важный вопрос, хотя никакого вопроса он не задавал.
Она сидела в беседке Вяза и также удивлялась тому, насколько Капа занимает её мысли, чего никогда не было прежде. Не то чтобы он стал ей чуть больше нравиться, но он, действительно, сильно изменился. Что за события могли тому поспособствовать? Любопытная, как и всякая женская душа, она не могла ни к кому обратиться за разъяснением, поскольку никого из знакомых рядом не было. Пойти было уже не к кому. Вся их улица была расселена в гигантском заречном «Городе Создателя» за то время, из которого она выпала. Тёмно-синяя река катила внизу свои безмолвные воды. Мелькали и звонко перекрикивались в густых кустарниках прибрежные птицы, серовато-белый песок отмелей был пуст и печален. Никто там не бегал, не купался. Близилась осень. Чай, принесённый молодым парнем, исполняющим теперь должность помощника мага, остыл, пирог с лесными ягодами не тронут.
До самого вечера она прослонялась по лесу, не понимая, чего там не хватает, чего она ищет. Но чего-то не хватало, и что-то требовало себя найти. Она смотрела издали на бывший свой родной дом, и он казался миражом, выплывшим из сна, войти куда невозможно. Потому и ноги туда не хотели идти. И отчего-то было больно видеть контур его красной крыши с трубой, пока ещё белой и ничуть не почерневшей. Живёт ли там кто? Она напрягла память, вспоминая, а что из ценного там осталось из прежней её жизни? Ценного не по стоимости, а для памяти. Детские игрушки? Потрёпанные книжки? Пыльная старая посуда? Посуда… Выплыли какие-то гофрированные изящные чашечки, вызолоченные изнутри и украшенные объёмными синими цветами снаружи, каких у них точно не было, а казалось, что они там есть. И она пошла в дом. Чтобы проверить. Ключ она с собой взяла, или мать его сунула, предполагая, что она захочет вдруг поехать за реку. Он лежал в кармашке маленькой сумочки, болтающейся на её поясе. Но возможно, ключ так и остался там с тех самых пор, как они уехали, а сумочкой она редко пользовалась. Только ради пеших прогулок и брала её.
Калитка была полуоткрыта, просела в почву и не открывалась. Ива еле протиснулась в щель, испачкав подол нарядного платья. Двор, сад не только неимоверно зарос сорными травами, но был запутан какими-то зарослями, сквозь которые ничего нельзя было и рассмотреть. Она вздрогнула, настолько заброшенность напомнила тот самый образ, что и возник в ней, когда она шла к реке и глядела на отдалённое заброшенное селение. Только не было в саду страшного пугала, да и сам дом вполне себе неплохо смотрелся, – краснокирпичный под красной кровлей. А вот ставни были открыты, что наводило на мысль, что кто-то там и обитал. Если не теперь, то не так уж и давно. Стёкла не производили впечатления ухоженных, были тусклы, но хотя бы целы.
Она вступила в тёмные и необитаемые его недра. Ударил стылый дух покинутого жилья. Углы были заметно прогрызены подпольными грызунами. Пол тихо и страдальчески скрипел, вторя её робким шагам. Как будто она была вором, пришедшим тайком.
Разбросанная одежда, смятая постель, коробка у дивана, которую она не помнила. Она открыла верхнюю крышку и увидела те самые чашечки, о которых и подумала. Они сияли золочённым донышком, синели выпуклыми ажурными цветами, из-за лепестков которых выглядывали ярко-алые и розовато-блёклые птички с золотыми клювами среди цветных камушков, чья фактура наводила на мысль, что они сами по себе – немалая ценность. Она вертела чашечку в руках, ясно помня, что пила из неё чай. Но где и когда? Даже для того, чтобы купить одну лишь такую штучку, ей надо было работать не день, не два, а сто дней кряду. И при всей их узнаваемости такие чашечки не были принадлежностью их дома никогда. У них просто и не могло быть такой посуды. Из-за её непомерной стоимости, из-за того, что это была посуда ручного изготовления, художественная диковинка, из каковой не пили чай простые люди.