Ива наблюдала за тем, как Ландыш вышла из океана, а тот тащился за нею плотной волной – своим вязким шлейфом и утягивал за собою, не желая отдавать хрупкую добычу назад земной тверди. Фиолет скрылся из глаз, сделав свой заплыв. Ива не плавала, боясь солёной воды, её безграничности. Да и не в чем ей было. У неё не было такого купальника, как у Ландыш, а только нижнее бельё, непристойное для обнаружения чужим глазам. Так она была воспитана. Она бродила по песку и рассматривала обнаруженные гладкие цветные камушки, закрученные мудрёные домики давно умерших моллюсков под названием ракушки. Иногда ракушки были и заполнены своим живым владельцем, что вызывало в ней омерзение, – живая фауна океана была очень уж непривычна жительнице равнин. Ландыш растянулась на песке. Серебристо-голубой, обтягивающий её купальник светился как остекленевшая вода, как зыбкий кокон, оставленный океанической субстанцией на её теле. Она полностью просвечивала сквозь него и была лилейно – стройна, тоненькая в талии, округла в бёдрах, идеальна по форме маленькой груди. Ива невольно любовалась своей новой подругой, нисколько не испытывая того, что именуется завистью. Она села рядом, играя с оранжевыми камушками, найденными в песке. Они имели перламутровый отблеск, и девушка перекладывала их с одной ладошки на другую, радуясь своей пустяковой находке.
– Кажется, это сердолик, – пояснила Ландыш.
Иве совсем не важно было знать название камушка, но она хотела один подарить Фиолету, а другой оставить себе на память о сегодняшней прогулке.
Вскоре он появился и шёл по мелководью, тяжело дыша, покрытый блеском морских капель, не особенно высокий, но стройный, необыкновенный. Он повалился на песок рядом с Ландыш. За всё время он так и не произнёс ни слова.
– Не устал? – спросила Ландыш, – ты же мог выбиться из сил. Не стоит тебе так далеко заплывать.
– Тот, кого приговорили небеса, и кто уже навсегда принадлежит земле, не может погибнуть в воде, – ответил он.
– Ты фаталист? – спросила Ландыш.
– Нет.
– Весьма странно ты выражаешься, – Ландыш засыпала его песком. Ива протянула ему оранжевый камушек. Он взял и постучал им о точно такой же камушек в ладошке Ивы.
– Сделай себе оберег из него, – посоветовала Ива. – И у меня такой же будет.
– Меня уже не спасут никакие обереги, – сказал Фиолет.
– От чего не спасут? – спросила Ландыш, – чего ты боишься?
– Я ничего не боюсь. Я своё отбоялся.
– Все люди чего-то боятся, пока они живые, – не согласилась Ландыш. Он промолчал. Стал одеваться. Положил камушек в кармашек на майке, где хранил свою связь с остальными.
– Скучно тут, – сказала Ива. – Синяя пустота, бесконечность, подавляющая зрение, и однообразный шелест совершенно одинаковых волн. – Я люблю плавать в реке.
– А я вижу какие-то белые сверкающие здания в синеве! – вскричала Ландыш, – вон там, где берег делает изгиб!
– Это миражи, – спокойно ответил Фиолет, – там ничего нет. И никогда не было.
– Надо же! А как похоже на город, стоящий на побережье. – Ландыш разочарованно нахмурилась. – Я думала, что миражи бывают только в пустынях. Я не видела сама, но читала об этом.
– Миражи могут быть где угодно, – вяло отозвался Фиолет. – Миражи несуществующих городов, давно исчезнувших миров и даже умерших людей.
– Любопытно было бы увидеть призрак того, кого давно нет, – сказала Ландыш. – Я бы расспросила о том, что такое смерть.
– Смерть нельзя объяснить словами трёхмерных людей, поскольку она не является тем пространством, которое они населяют и которое в силах постичь.
– Ты давно стал философом-пессимистом, Фиолет? Я тебя не узнаю. Что с тобою? Ты даже не улыбаешься. Я заскучала с тобою. Я хочу к своему Радославу. Он обещал мне кое-что поинтереснее, чем твоя хандра. Если тебе грустно, не надо было сюда лететь. Так бы и сказал. Мы бы с Ивой отправились на прогулку по нашим окрестностям. Это было бы намного интереснее. Поскольку ты не мешал бы нам вести наши женские разговоры.
– А я вам и не мешаю, – сказал Фиолет.
Неужели, думала Ива, на него так подействовало появление Капы, помешавшего им в ту последнюю встречу? Фиолет не смог сказать ей того, что хотел, не посмел пригласить её в их прежний дом, где они и жили вдвоём не так уж и давно. Почему она знала о том, что некогда они жили вместе? Об этом ни он, ни она не сказали ни одного слова.
Если бы Кук узнал о неудаче своего воздействия на Иву, он был бы поражён. Он не поверил бы, что такое возможно. Но Кук об этом узнать не мог. И как ни странно, никакого потрясения сама Ива от пробуждения своей памяти не испытала. Она словно бы спала, а потом проснулась. И покорно приняла их разлуку. Раз она случилась, то была неизбежной. Но очнувшаяся память касалась только её жизни и любви с Фиолетом. О базе землян и о своём времени, проведённом там, пока шло её исцеление, Ива так и не вспомнила.
