– Да какая жизнестойкость, если эта жизнь постоянно как зловещая богиня Кали рубит серпами своих собственных детей? Ландыш такая нежная и хрупкая, такая нестойкая. Чего ты и хочешь, если Пелагея родила её уже за пределами всякого возможного репродуктивного срока женщины. Она и меня-то родила, будучи далеко не юной, пусть и обманывала своим юным лицом. А иначе, разве смог бы Ростислав – отец Радослава предпочесть ей другую девушку? Он на интуитивном уровне всегда понимал, кто она, и не хотел иметь от неё потомства. Он выбрал естественную юную женщину Карину. И пусть Пелагея потом сочиняла быль и небыль о своей первой звёздной любви к Ростиславу Паникину, как-то я в это не верю. Но женщина, если она любит, всегда уверена, что любит впервые. Это такая жгучая тайна, Кук, что и я боюсь о неё обжечься. Лучше ничего и не знать. Я прошу тебя, Белояр! – Вика тёрла заплаканные глаза, чтобы придать им вид сухих. – Не надо Лане знать о гибели мужа. Не надо ей и помнить, что он был её мужем и отцом Виталины, а она была матерью. Зачем ей этот груз? Я не вынесу вида её страданий. Кук! Не говори ей ничего про Радослава. Я прошу тебя, Кук! А потом что-нибудь придумаем, почему он исчез. И ребят подучи, что и как надо говорить. Она, конечно, поплачет, но ведь как о постороннем себе человеке. Пусть он ей и нравился, да мало ли кто юной девушке нравится? Ей и ты нравился. И кто угодно ещё понравится, когда ребят полный звездолёт. – За мольбами Вики, за её искренним сочувствием юной вдове и младшей сестре стояла одна главная идея – присвоить себе Виталину. Навсегда. Она любила ребёнка как свою собственную дочь, привязавшись к ней за два с половиной года неразлучной жизни. И понимание мотивации Вики вовсе не отменяло для Кука такое же искреннее сострадание к Ландыш.
– Зови её в медотсек, пока она ни о чём не прознала. Сашка, по счастью, никому и ничего пока не сообщил. Быстро! Придумай что-нибудь про зловредный вирус, какой затащили ребята из тропиков. А я уже там. Жду вас. Ребятам я сброшу послание в сеть, чтобы прочли и замолкли об участи Радослава. Да они и не болтуны у меня. Вика, мы теперь с тобою соучастники в сокрытии тайны и в совместном посягательстве на целостность памяти Ландыш. Пелагея, если узнает, нас сотрёт в порошок за такую вот сомнительную операцию.
– Откуда она узнает? И почему она не поймёт нашу правоту, когда узнает? Зачем наносить девочке пожизненную травму, от которой остаются шрамы на всю жизнь, даже если боль постепенно и утихает?
– Не знаю, Викуся, не знаю. Моей Нике сделали такое же, якобы милосердное, урезание памяти, но сделало ли её это счастливой? Я не знаю.
– Ой, Радослав! Ой! Дурак ты помешанный! Несчастный ты и вечно одинокий при хороводе бабьем вокруг! Что же ты натворил! На кого ж ты оставил свою жену – едва оперившуюся пташку! Своего желторотого птенца Виталину! – на высокой ноте причитала Вика, пока Кук не одёрнул её, выводя из страдальческого погружения в то, что в его понимании было, непонятно откуда из неё и вынырнувшей, ролевой игрой в древнюю плакальщицу.
– Тихо! Если кто услышит, тебе придётся объяснять, чего ты тут воешь. Быстро к Ландыш! А пока она будет спать последующие сутки, проведёшь необходимую беседу с Алёшкой. Он умный и уже почти взрослый. Виталина маленькая, да и к тебе она привязана как к настоящей матери, Ландыш видела редко, говорит в силу малолетства не всегда связно. Если что и сболтнёт, всё можно будет списать на её неуёмную фантазию.
Вошла Ландыш. Она с удивлением взглянула на заплаканную Вику. – Опять ссоритесь? – спросила она, смущённая своим появлением в неподходящую минуту.
– Ты же знаешь, Ландыш, как я впечатлительна. После бредней Кука у меня почти постоянно болит бок, где левое лёгкое. Болит и всё тут! А показания идеальные! Что тут будешь делать?
– Бей его по лысине каждое утро, а при этом говори, что от нас ушло, то к вам пришло. Как в детской сказке. Хорошо помогает. Пусть у него лысина гудит, а болеть голова его не будет. Она же чугунная у него! Кук, а ты не подделка случайно из театра Сирени?
– Хорошо, Ландыш, что ты пришла, – перебила её Вика, задетая таким обращением со своим мужем со стороны дерзкой девчонки. Кук лишь ухмылялся, но добродушной его ухмылка не была. Он не любил чрезмерной фамильярности. Вика отлично о том знала. – Мы должны пойти в медотсек, сделать пробы на наличие опасного вируса, который подхватил наш бродяга Костя в своих странствиях. Мы его изолировали в боксе, так что к нему пока никого не пускаем. – Кук по-отечески обнял доверчивую Ландыш за плечи, повёл её в сторону медотсека.
– Детей мы тоже пока изолировали, – бормотала Вика, страдая от собственного коварства, вытирая слёзы и следуя за ними.
Глава девятая. «Зачем ты меня обманул? Ты же обещал подарить мне целую планету».
