Из глубин розовато-мерцающего Кристалла, если поднести его к самым глазам, выплывали прекрасные пейзажи, или это сама Ландыш входила в их розовато-пышную сень. И она шла или плыла, или ж летела низко-низко, почти касаясь розоватого песка петляющих дорожек куда-то, где в текучую необозримость уходила бирюзовая вода. Она не была водой океанической, поскольку была лишена его колоссальной мощи и шумного дыхания, улавливаемых даже на расстоянии. Она была сама тишина, само безмолвие, зеркальная и беззвучно-манящая. Она не угрожала возможным утоплением всякому самонадеянному смельчаку, не прятала в своих лазурных глубинах ничьих зубастых пастей и ядовитых стрекал. Она была ласковой и одухотворённой как влюблённая женщина, как та, что готова стать матерью всякой душе-сироте. И Ландыш бежала к её всеохватной ласке, прохладе, заранее вздрагивая иссохшей кожей, истосковавшейся по любви.
Он стоял на берегу, к ней спиной. Она и знала и не знала его. Загорелая спина, каковой она бывает только у очень белокожих людей, когда облизанная ультрафиолетом, она ещё не до конца утратила заметную красноту, была молодой и сильной, юношеской. И волосы были русые, того оттенка, когда их сложно определить, поскольку на свету они кажутся светлыми, а в помещении более тёмными. Они мягкими волнами закрывали его, очевидно, красивую и не короткую, но и не длинную как у гуся, шею. Он встал вполоборота, отбрасывая рукой мокрые пряди со лба, поскольку только что искупался. Он был абсолютно наг, ведь вокруг не было никого. А Ландыш он не успел увидеть.
– Кипарис! – крикнула она, тут же поняв, что он без бороды. Поэтому не был он Кипарисом. А кем?
– Радослав! – уже прошептала она, тут же поняв, что он совсем другой. И не потому, что был очень молод и по-юношески хрупок той самой хрупкостью, которая подразумевает особую пластичность костяка и некоторую незавершённость самого облика мужчины в преддверии его окончательного возмужания. Он был другой в принципе, а в то же время он был двойник Радослава. Наверное, таким и был Радослав в своей юности. Он повернул к ней своё лицо, и оно было точно такой же вспышкой для её глаз, каким было и лицо Радослава в том управляющем отсеке звездолёта её матери, куда она и вошла в тот самый час как в подвижный туннель, утянувший её навсегда из прежней жизни.
И вот прежней Ланы нет, а Ландыш – кто она такая? В чём её суть, где её новая жизнь, куда она так стремилась? Ей стало трудно дышать, и от внезапного спазма дыхания она бросила Кристалл на пол. Кук сел рядом. Он поднял перстень и бережно положил его рядом, между собою и Ландыш.
– Ты почему ничего не стала есть? – спросил он.
– Не хочу. Не могу.
– Надо, – сказал он, – надо собраться с силами для скорого уже выхода на просторы планеты. – Кук провёл ладонью по своему подбородку, – Выполняю твой наказ. Отращиваю бороду, – сказал он.
– Мне всё равно, каким ты будешь. Пусть твоя Вика решает, в каком виде ты для неё более желанен. Кук, неужели, у таких зрелых людей, как ты и Вика, точно такая же страсть, как и у молодых людей бывает?
– Ну, уж, и страсть. Скажешь тоже. Наши страсти откипели, и мы давно уж хлебаем вчерашний бульон. Для будничного насыщения годится, а отшумевшие праздники греют только память.
– Почему у меня так и не наступило настоящей жизни? Ведь мне достаточно уже лет, а что я видела, что чувствовала? Да ничего, кроме потрясающих снов у меня и не было. А мама обещала…
– Ты хоть работала когда в своём райском резервуаре? – спросил он. Ландыш взяла перстень и надела его на безымянный палец. – Почему Радослав отдал мне перстень? Чей он был? Он ведь женский.
– Он принадлежал моей дочери. А прежде его жене Нэе. Той самой, которая и родилась на Паралее, – честно объявил Кук.
– Почему же твоя дочь его отдала Радославу?
– У моей дочери не было никакого Радослава. Её мужа звали Рудольф Венд. Он сам отобрал перстень, вернее подменил его, поняв, что Ксения по любому избавится от кольца, как останется покинутой.
– Радослав всех и всегда покидал. Ту Нэю. Твою дочь. И теперь меня.
– Нэя сама ушла от него. Ксения же считала его погибшим. А может, и не считала, но поняла его уход как невозвратное уже бегство от их совместной жизни. А тебя Венд не покидал. Ты и не принадлежала ему никогда.
