– Была самой настоящей женщиной. Моей подругой и даже моей соперницей. Но надо было знать Гелию, чтобы поверить, – Гелия не вмещалась ни в одно из человеческих определений расхожего толка. Она не умела любить, не умела ревновать, жаждать чего-то, чем обладают другие, отдавать себя и присваивать других себе. Она любила только своё прекрасное отражение, ловя его в чужом восхищении, в чужих глазах. Что касается обожания, она им просто дышала как воздухом. Она не была никому благодарна за любовь, как мы не благодарны тому, что жизнь снабжает нас воздухом. В противном случае, мы просто не жили бы. Таковой была и Инэлия – её мать. Бедная Инэлия! Она вынуждена тут стареть и угасать, зная, что Паралея уже никогда не станет принадлежать её потомкам, её роду, его коллективной душе. Этого хотел Хагор, соперник Тон-Ата за обладание Паралеей.
– Кажется, я всё понял. Ты всего лишь трансляция! Ты где-то есть в действительности, а я вижу нечто вроде визуальной связи с тобою, пребывающей на другой планете. Ведь так?
– Думай, как тебе проще и понятнее, заскорузлый догматик. Если не способен сам по себе думать. А мыслишь в координатах привитых и чужих представлений.
– Я даже знаю источник этой связи. Это – перстень Ландыш. Кристалл, как ты его называешь. – Владимир лихорадочно зашебуршал в своём рюкзаке, а повернувшись, никого не увидел. Он растерянно держал в пятерне перстень Ландыш, не помня почти ничего из того бреда, чем загрузила его женщина в бирюзовом платье. Он знал только одно, ему никто не нужен, тем паче здесь. Точно. Какая ещё Инара? Чья сестра и чьего брата? – Сон! – сказал он и с усилием тряхнул головой, разметав чрезмерно отросшие каштановые волосы. Надо было обратиться к Вике, она исполняла роль мастера по причёскам, с приобретённым где-то и когда-то умением облагораживая их мужские головы. Она и Ландыш стригла, и малышку Виталину. Последняя хныкала, мечтая о длинных волосах, подобающих принцессе. Но едва Вика прикасалась к её волосам, желая их причесать, как Виталина истошно орала, что ей больно. Поэтому мама Викуся тут же её стригла накоротко. Виталина во время игры привешивала к своей голове какую-то накидку, воображая, что это её королевские волосы, а сверху водружала обруч, сделанный для неё кем-то из ребят, чем и довольствовалась. После игры длина волос её уже не интересовала. Владимир был ленив до собственного украшательства, поэтому дольше всех тянул с походом за новой причёской. Пока Вика сама не усаживала его на свой табурет в импровизированном салоне красоты и требовала подчинения, обзывая «дикарской образиной», «опустившимся нищебродом», и прочими неласковыми обозначениями.
«Кто тебя полюбит, такого»? – спрашивала она.
«К чему меня кому-то любить? Меня и так любит та, кто у меня и есть. Марина».
«Ты уверен, что за столько лет она не забыла о тебе»? – беспощадно допрашивала Вика, очень ласково и умело обрабатывая его лохмы.
«Уверен», – отвечал Владимир, не будучи ни в чём уверенным. Даже его чувство к Марине было таким полузабытым и стёршимся, если на душевную ощупь, что её изображения в личном архиве казались ему засунутыми туда по ошибке. Он помнил её какой-то иной, но какой? Описать бы он не смог. Живой человек и его изображение, даже говорящее и подвижное, – это разное. Марина могла давно измениться неузнаваемо. Не внешне, так в своём личном развитии, в своём отношении к исчезнувшему давно мужу, если она вообще желала о нём помнить. Он же её оставил сам, какие бы благоглупости не обещал при расставании. Тут Ландыш была права. С маленького экрана высвечивалось отнюдь не то лицо, о каком принято неустанно тосковать и помнить даже в снах. Он и во время бодрствования редко о ней думал. Да никогда практически. Когда ему было? Марина была частью навсегда утраченной и прожитой жизни, к чему не бывает возврата. Сын рос, не видя и не зная его как отца. И вполне возможно, имел рядом другого отца. Если, конечно, сама Марина осталась на Земле, а не отбыла куда-то, стремясь к своей цели, в которую бывший муж точно не был вписан. На Земле семьи в их старом традиционном понимании были редкостью. Было ли это плохо? Наверное. Споры и дискуссии на данную тему никогда не утихали.
Вышла Ландыш. Она проснулась и выглядела вполне себе бодро. – Ты с кем тут бормотал ночью? Я слышала.
– Да снилось что-то несусветное, – признался он. И вдруг спросил, – Тот тип, о котором ты вчера упомянула, имел сестру?
– Я же тебе сказала, что были Рамина, его друг и его сестра, но двоюродная в нашем понимании. Потом пришёл дед. Обалдеть какой внешности дед! То есть, он был и не дед, а вроде его отца, хотя не родного, как я почувствовала… – Ландыш опять не назвала по имени того, у кого и были столь многочисленные родичи. Отчего-то не хотела.
– И звали сестру Инара?
– Ты запомнил?
– Не помню, чтобы ты называла хоть кого по именам, кроме Рамины и Ситро – её племянника.
– Не Ситро, а Сирт! – засмеялась Ландыш. – Как же ты тогда знаешь, что сестру зовут Инара?
– А чью сестру-то?
– Того, чьё имя Руднэй.
