– Не накаркай на себя! – одёрнула его Ландыш, проявив хоть так заботу о нём. – «Намедни»! Словечки-то употребляешь, ни в одном словаре не найдёшь. Ребёнка на Земле примут за пещерную девочку, выпавшую из какой-то пространственно-временной петли.
– Ишь, грамотей выискалась, – ответил Кук. – Две книжки прочла, ни одну толком не поняв, а уж профессором словесности себя возомнила.
Маленькая девочка – всеобщая обуза и отрада с любовью гладила его лысый череп. – И я! И я прочла две книжки. Мама Викуся меня научила буквам. Я тоже профессор на местности.
– Ну-ка, дочка, почеши мою лысину. Кто-то меня куснул. Уж больно зачесалась. А у меня руки тобою заняты.
Виталина с готовностью повторила неустанным эхом, – А я! И меня куснула букашка. Мама Викуся мазала мне ножку, – и она тыкала маленькой коленкой в рот Куку. Он смеялся и ласково чмокал ребёнка в её ножку. Виталина в ответ усердно драла его лысину своими ноготками.
– Да ты скальп ему не сними! – грубо одёрнула девочку мать. Такая у неё сформировалась особенность – разговаривать с малышкой грубо даже тогда, когда она с нею играла.
– У командиров всегда так блестит макушка? Да, папа?– спросила Виталина, не очень-то обращая внимания на юную мать, обзываемую кукушкой. Скорее, Виталина воспринимала Ландыш как старшую сестру. С нею можно было спорить, драться, обзываться, даже любя её. О Радославе Виталина в последнее время не вспоминала совсем.
– По-разному бывает.
– Почему же ты не носишь шапочку?
– У меня нету.
– Пусть мама тебе свою отдаст. Ей зачем? У неё же есть волосы.
Владимир, Ландыш и только что подошедший Костя засмеялись. Они дружно представили Кука в женской шапочке с цветочками – модной вещичке местной модницы.
– У меня голова слишком большая, а шапчонка-то маленькая, – нашёлся Кук, разделяя всеобщее веселье.
– Тогда пусть мама отдаст мне свою красивую шапочку с цветочками. Я буду в неё играть.
Ландыш сняла шапочку, понимая, что иначе Виталина от неё не отвяжется. Виталина радостно смотрела сквозь кружево шапочки на небо Паралеи. Ландыш пошла к себе в башню. Ей было необходимо привести все впечатления, принесённые с собою из вчерашнего, в относительный порядок. Есть она не хотела. К Куку идти не хотела, хотя тот требовал отчёта о чём-то, что его насторожило. Ей был необходим хотя бы час времени, поскольку целого дня для раздумий Кук ей не дал бы. А внутри было так, как бывает в доме после урагана, сорвавшего крышу.
Если бы кто-нибудь сказал ей ещё утром, что она влюбится с разлёта, как произошло и в звездолёте в тот далёкий миг, когда там возник человек, имени которого она даже не знала, Ландыш презрительно отвернулась бы в сторону. До того это показалось бы ей нелепым. Невозможным. Но так случилось опять. Повторилось невозможное, неповторимое. Только в отличие от первого раза она ощутила не пронзительный восторг, с которым её личная судьба , или это был её незримый ангел хранитель, или они вместе распахивали для неё новый формат бытия, её качнуло в сторону совсем другое чувство. Ей стало больно. Стало трудно дышать. А произошло так вот почему.
Человек с резко омоложенным лицом её утраченного навеки мужа, вначале втянул её душу в свои, также изумлённые глаза, и она куда-то покатилась, как с внезапной горки, с рефлекторным восторгом, когда вдруг также внезапно её выбросил наружу некий удар, препятствие, не пустившее в самую глубь. Он не хотел пускать её в себя глубже определённой и чисто внешней границы. Он её отвергал. Но всё по порядку.
Рамина была великолепна. Ландыш даже расстроилась, что Валерка не видит свою инопланетную фемину такой разодетой, такой потрясающе привлекательной. Но возможно, Валерка её такой и увидел впервые, когда они где-то и познакомились. Ведь не в небрежном же платье, какое обычно на ней болталось, он её и подсёк своим ищущим жадным взглядом. Или она его, что одно и то же. Им обоим было в ту минуту необходимо как раз то самое. В те свои прежние и не частые приходы вместе с Валеркой в домик к Рамине Ландыш не видела ни разу аристократку в её аристократическом блеске. Так назвала это сама Рамина.
