Перед ней возник дубликат утраченного мужа! Не так, чтобы точь в точь, не совсем дотягивающий до исходного образца, зато потрясающе молодой! Светлые волосы, откинутые назад со лба, опускались ниже ушей, а твёрдый и несколько надменный взгляд сине-зелёных крупных глаз без промаха уставился на Ландыш. И только на неё одну. На Рамину он даже и мельком не взглянул. А ведь Рамина выглядела ярче и наряд её куда более пышный.
Она сразу отметила, насколько красив и умерен нос у появившегося человека, можно сказать идеальной лепки, умеренно-крупные губы. Более тёмные, чем волосы на голове, и опять же умеренно-густые брови, в меру высокий лоб, овал лица имел ту же умеренность в своих очертаниях, не особенно узкий, не чрезмерно-широкий. Не мужчина, а какой-то образец умеренности, выверенный в любой своей детали. И таким же оказалось всё его дальнейшее поведение – умеренно-сдержанное, в меру раскованное, не весёлое безмерно, но и не пасмурное ничуть.
– А вот и мы! – воскликнул Сирт, усаживаясь на другое место не без умысла. На его место как раз напротив Ландыш уселся вновь пришедший. – Это Руднэй. Мой друг. И вашим, надеюсь, будет.
Рамина жеманно протянула ручку навстречу Руднэю, говоря Сирту, – Понятия не имела, что у тебя есть такие друзья. Чего же от меня его таил?
Руднэй любезно прикоснулся к руке Рамины, продолжая ожидающе пялиться на Ландыш. Та сидела, окаменев. Руки не подала, не зная местных ритуалов, принятых в продвинутом здешнем обществе. Рамина слегка провела тыльной стороной кисти руки по контуру его подбородка, и являлось ли это элементом этикета или же проявлением вольных манер Рамины, Ландыш не знала. Рамина пихнула её в бок, давая понять, что нужно протянуть руку и повторить её жест. Ландыш попыталась повторить жест Рамины. Но рука её скованно застыла, так и не коснувшись мужчины. Ведь и к Сирту она руки не протягивала. Руднэй сам притянул её руку, оглядел мозолистую ладошку, бережно пожал пальцы. Может быть, он умел читать знаки на ладонях? Так вдруг решила Ландыш, вспомнив хиромантию, о которой ей рассказывала мать. Его рука также была умеренно-крупной, пальцы длинные, красивые. Огромный зелёный кристалл сиял на одном из его пальцев. Само кольцо из чёрного металла с вкраплениями более светлых искр в нём, – так что цветом металл походил на камень гематит, – поразило гигантским камнем. А также удивлением, что она сразу же этот перстень на нём не заметила. Или же он извлёк его только что? Плечи у трольца, несколько костлявые, имели широкий размах. Вот чего ему не хватало, так это мышечной массы. Но, как известно, идеальных ни мужчин, ни женщин нет нигде.
Рамина была не так уж проста, чтобы не заметить странного волнения, охватившего Ландыш. Не понять того, что происходило нечто незаурядное. Это Рамине не понравилось. Она явно хотела бы присвоить явившегося человека себе. Хотя бы на этот вечер.
Завершив очевидное исследование Ландыш по её внешнему контуру, он уже не выразил ни малейшего желания к ней приблизиться чуть больше. Он так и остался равноудалённым от всех сидящих. Даже другу Сирту он не препятствовал быть тем, кого в земной, а ещё точнее, в русской застольной традиции именуют тамадой. Тут надо сделать дополнение, что Ландыш воспитывалась у себя в координатах русской культуры, поскольку её мать считала себя русской по своему языку, да и по своему психотипу тоже. Хотя обладала весьма экзотической внешностью, в отличие от светленькой и совсем простенькой дочки. Ландыш всегда понимала, что она принадлежала к тем миловидным девушкам, которые не запоминаются с первого взгляда, а зачастую и не замечаются теми, кто с ними не знаком. На своей Бусинке, – зелёный свеженький огурец один из бесчисленного множества на грядке, к которому тянулись руки вновь прибывших космических пришлых парней лишь потому, что рядом оказалась. Для чего ей приходилось порой бить их по рукам. При посещении Земли – заурядный полевой цветок среди бесконечно цветущих лугов. Где и подружиться ни с кем не удосужилась из-за собственной скромности. И только на Ирис она расцвела своей неповторимой красотой…
Чтобы стремительно пожухнуть на Паралее. Ей стало горько. Стало даже не грустно, а скорбно. Отчаянно заметалась её душа в стремлении отменить себе же навязанную роль пожухлой отшельницы, наказанной за неведомые грехи безжалостными Богами. И она слегка опустила ресницы, зная, какие они у неё пушистые и юные по-прежнему, представив себя такой, какой и ощущала в тот самый день, когда баловалась с Фиолетом на океаническом побережье. Звонкая, стройная, натянутая как серебряная струна в серебряном купальнике, счастливая и юная, всеми замечаемая, любимым мужем желаемая. И даже отстранённый от всего вокруг Фиолет заулыбался…
