– Ландыш, – сказал Кук, пытаясь уговорить её не совершать непоправимого и ясно понимая, что не сможет уже ничего. – Девочка, ваше с ним соединение было лишь следствием той самой путаницы, о которой ты и упомянула. Я всегда знал, что твоя судьба ждёт тебя на Паралее. Я всегда знал, что не Венд будет твоей судьбой. На Паралее он бы и не связал себя с тобою. Как тебе ни больно, он никогда не любил тебя. Тому поспособствовала некая магия, скрытая от меня. Как я теперь догадываюсь, она была заключена в том самом Кристалле, который ты у него утащила в звездолёте. А Пелагея также направила тебя в Паралею, чтобы там ты нашла того, кого ты и нашла в итоге всех предшествующих и запутанных событий. Только была бы ты с сердцем чистым и не затронутым страданием. Наверное, так оно было бы и лучше. Но вижу, ты стала прежней, исцеленной. Не скажу, что полностью. Всё пережитое оставляет следы в человеке. А я, как ты теперь понимаешь, хотел всего лишь не дать беспощадным зубам горя вонзиться в твою душу, уберечь её нежную мякоть от шрамов и деформаций. Целитель я оказался никакой. Или же твоя душа оказалась более глубокой, чем я думал. Наверное, не очень хорошо вдове сойтись с сыном того, кого она оплакала. Но тебе решать. И ему.
– Кук, ты зачем устроил такую дешёвую импровизацию на тему увещеваний блудной дочери? Да ещё на виду у Руднэя? – спросил долго молчавший Тон-Ат. – Ему без разницы, какими путями она сюда прибыла. Он же не землянин, отягощённый грузом предрассудков, какими загрузила тебя лично психосфера родной планеты, даже если ты и мнишь себя авангардом человечества. Главное, что она и сын Венда стоят рядом. Со мною. Здесь. На Паралее. Пелагея обещала некогда, в чистой юности Венда, подарить ему свою последнюю дочь. Но ведь она не говорила о том, в качестве кого она будет ему подарена. Поскольку и сама не знала. Ландыш должна быть продолжательницей рода того, от кого сама Пелагея потомства не имела. Это и сбылось. И сбудется не раз, не два, а столько, сколько им, Руднэю и Ландыш, того и захочется. Жаль, конечно, что ты их детишек не увидишь.
– А ты? – спросил Кук.
– Я? Как же не увижу! Раз появился стимул жить, так я и буду жить. Кто мог и знать, что моё перемирие с теми, кого Рудольф Венд насмешливо обзывал «Созвездием Рай», состоится при содействии Хагора?
– Разве не при моём участии это свершилось? – спросил Кук. – Причём тут какой-то кагор?
Тон-Ат не оценил его шутки. Попросту её не понял. – После накала стольких трагедий развязка вышла несколько занижено-банальной. Таков уж заданный алгоритм большинства событий. Но это относится только к тебе и ко мне. А уж никак не к молодёжи. Вот мы с тобою прожили разную по её временной длительности жизнь, а вместе приблизились к её обнуляющей черте. И какая разница, что осталось за спиной? Сколько нулей стояло за тем числом, коим обозначался я? Сколько за твоим? Умножь ты сто на ноль или тысячу на ноль, итог один и тот же.
– Мне твоя мистическая математика ни к чему. А я, может, признаю тут не умножение, а сложение, скажем? Тогда твой ноль ни на что и не влияет. Я, то что приобрёл, ни на какой ноль умножать не собираюсь. Всё сложу в ту копилку, в ту информационную ячейку, какая мне и будет дана в моём персональном бессмертии. А ты, вижу, пессимист. Отчего же так?
– От усталости, должно быть. Слишком уж долго среди оптимистов живу.
Владимир и Валерий уже не подошли к Ландыш, поняв, что она с ними на объект не поедет. Чего ради было тратить на неё слова? Костя продолжал топтаться возле камня, где мирно перешучивались два хрыча. Один лысый, другой седовласый. А Ландыш и Руднэй по-тихому, незаметно, а уже успели отчалить на приличное расстояние от всех. Они уходили, взявшись за руки вдоль озёрного берега. Какое-то время Ландыш мелькала своими расшитыми шелками среди кружев кустарников в рост человека. Костя отслеживал только её, не веря в то, что она даже не нашла слов для него персонально, если уходила вот так, насовсем? Правильно Радослав и все прочие считали её недоразвитой. Недоразвитая и есть. Ребёнка собственного с лёгкостью кинула, кукушка бессердечная! Друзей, с которыми столько прожила, перечувствовала, ни во что уже не ставит! Вскоре парочка скрылась среди розовеющих зарослей, на которых висели розовато-бежевые плоды. Костя вытер рукавом со своего лица то, что он предпочёл бы считать потом. Какую-то солёную жидкость, одним словом. Было действительно жарко.
