– В какое ещё общение он вошёл с убийцей? Разве Коряга не был когда-то аристократом? Не являлся ли он твоим братцем? И звали его Корц-Ян в то время. Может, забыл, за что его сделали изгоем из вашего непогрешимого сообщества? Не за зверские ли и многочисленные убийства его и разжаловали вместо того, чтобы просто казнить за погубленных людей! Ричард всего лишь защищал людей от твоего братца Коряги! А поскольку тот боялся Ричарда, как всякое острозубое животное боится того, кто вооружён против него, он и нашёл удобный момент, чтобы всадить в Ричарда нож. И будь этот нож обычным, Ричард бы выжил. Но страшный яд… – Инэлия сползла на постель и скрыла под покрывалом своё лицо. В комнате сразу стало как будто темнее. Девушка Ксенэя с ужасом в глазах слушала разговор между Инэлией и Колаф-Яном. Тон-Ат кутал спящую кроху в свой мягкий и светлый плащ, делая вид своего полного ухода в заботу о ней. – Не стоит тебе так надрывать себе душу. Инэлия, – произнёс он. – Забудь о том, чего нельзя уже исправить даже наказанием убийце. Коряга уже мёртв. А ты поправляйся и жди к себе Хагора. Я дам ему знать, где тебя найти. О дочери не тревожься. И прошу тебя, не верь Хагору, если он будет в минуты, свойственного ему помрачения ума, наговаривать тебе чудовищную ложь! Обо мне, о дальнейшей участи твоей дочери. Ты всегда отличалась здравомыслием и даже холодностью своего рассудка. Так что, если ты захочешь остаться с Хагором, как с тем, кто тебе ближе по ряду известных тебе причин больше всех прочих, включай свой здравый смысл, слушая его бред. Он любит тебя, Инэлия, но этот бредогон повредил тут свой разум и не всегда адекватен реальности. Может, не стоит его к тебе допускать?
– Скажи ему, где я, – ответила Инэлия, вылезая из-под покрывала. Её лицо было заплаканным, глаза она прикрыла веками, обрамлёнными чарующими ресницами. Они трепетно легли на её щёки как крылья сказочных ночных бабочек. Покрывало упало ниже, и идеальные плечи матово сияли сквозь небрежные пряди чёрных распущенных и чудесных волос. Грудь была крепко утянута какой-то жалкой тряпкой. Колаф-Ян стоял, не дыша, не шевелясь, страдая и любя… Если бы он знал тогда, что сотворит с собою Инэлия, едва они уйдут из дома повитухи! Он остался бы тут у порога, как и положено преданной собаке… А Инэлия сразу же, едва они ушли, выбралась из дома и побрела в глубину гор, в наступающую ночь. Она не хотела жить…
С огромным усилием, с бешеным сердцебиением Инэлия вытянула себя из прошлого и закрыла его. Примерно так же, как земляне в подземном городе когда-то закрывали ненужную программу в своей разумной машине одним нажатием пальца. Она распустила абсолютно белые волосы, чтобы просушить их до конца после купания. В мягких и распушенных, как самый легчайший пух, прядях не было и намёка на самые скудные остатки былого чёрного пигмента, коим они были богато украшены когда-то. Но Инэлия никогда не сожалела об этом. Ей и с обесцвеченными волосами жилось неплохо. После того, как Хагор усыпил её память, она не помнила не только об утраченном цвете своих волос, но и о том, как сиганула в ту пропасть, желая умереть.
А сейчас она вспомнила только тот момент, когда, открыв глаза, очнулась на каких-то холодных и сырых камнях. Без всякой боли, – она её не помнила, без всякой мысли, – мыслей не было, она смотрела в утреннее небо и видела над собою большую птицу в вышине. И птица приближалась к ней. У птицы было лицо Хор-Арха… И опять туман, плотный и стирающий все образы прошлого. Инэлия провела рукой, будто раздвигая полог, и полог раздвинулся. Но Хор-Арха за ним не было. Там над нею склонялся со слезами и сочувствием, а также и с радостью, Хагор. «Ты жива, ты жива»! Она очнулась в том самом помещении, где и проводил свои дни Хагор в Храме Жизни, а проще в своей закрытой лаборатории, куда устроился и где затаился, поскольку был способен к исследовательской работе, а окружающих людей на дух не переносил. Инэлия задвинула полог, не желая вспоминать Хагора, их совместного бегства, как и всей последующей жизни с ним.
