Финэля долго смотрела вслед Рамине, всё ещё надеясь, что она вернётся и скажет, то была глупая и жестокая шутка. Или правильнее, прощупывание ситуации на саму возможность так поступить. Конечно же, без позволения на то самой Финэли, долги там у Кэрша или что похуже, Рамина никогда на подобное позволения не даст. А то, что павильон продан, Финэля не могла поверить. Как продан? С какой стати? С нею вместе? Куда же Ола смотрела? Она увидела Ифису, моющую ноги в пруду после длительной прогулки. Иногда Ифиса и не заходила в павильон. Она просто любила гулять по окрестностям, где прошла её счастливая, хотя и весьма сомнительная с точки зрения нравственности, юность. Она дожидалась, что Финэля позовёт её зайти и отдохнуть, но Финэля так не сделала. Она ощутила странную слабость после разговора с Раминой, и не было не то чтобы желания, а сил пойти и позвать Ифису.
Ифиса вошла сама. Она принесла Финэле столичные сладости. Увидев, что старушка лежит на гостевом диване, Ифиса удивилась. Та никогда не валялась днём.
– Сделать тебе напитки, Финэля? – спросила она. – Я смотрю, тебе нездоровится.
– Всё хорошо, Ифисушка. Так я, легла, да призадумалась. Смысла-то колготиться уже и нет у меня. Утром прошлась, травы перебрала, сушиться развесила, а уж и нет дел. Всё чисто, всё тихо. Никто не мусорит, никто не придёт.
– Перебирайся ко мне, Финэля. У меня за домом сразу лес начинается. Будешь там травы свои искать. Я тебя с одной знатной травницей познакомлю. Инэлия её зовут. Вот вам будет о чём вместе поговорить. Комнаток у меня всего три. Так как раз одна тебе, одна мне, третья – гостевая. А там у меня и кухонька и веранда тенистая. Сад, да и всё прочее. Лучше, чем тут, тебе будет. Не так красиво, не так просторно, а тебе оно надо?
– Спасибо, Ифисушка. Добрая ты. Зря я на тебя ругалась когда-то. – Финэля по-детски радостно сунула нос в коробку с напудренными пирожными. – Аромат-то какой! Как в прежние времена у нас на столе. И где же ты такое добываешь?
– Да в доме для лакомок. Там, как и было прежде, готовят все прежние сладости. Народ же не перестал их любить. Чуть попроще стало, зато доступно.
– Рамина меня никогда не угощала.
– А чего ей на тебя тратиться. Она сама ими объедается в столице.
Ифиса долго стояла перед своим собственным изображением на стене. Там она была ослепительно-юная, нагая, напоминая фигурой бело-розоватую вазу с узкой серединой. Изящная шея – горловина девушки-вазы держала на себе нежный и уникальный бутон – лицо самой Ифисы. Волосы были переплетены в подобие лепестков на верхушке лица-бутона. Картина странная, поскольку странным был и тот талантливый художник – декоратор, украшающий павильон. Камни в причёске и ожерелье на шее были натуральные. Ракушки с разноцветными и крупными жемчужинами внутри, украшающие берег водоёма, возле которого и стояла обнажённая, тоже были натуральной редкостью. Всё искусно вмонтировано в стену. По счастью Рамина и не догадывалась о том, какие драгоценности она видела тут каждый день. Она принимала их за декоративные стекляшки и пустяки, злилась только на нагую красавицу, говоря Финэле, что стоило бы её закрасить. «К чему портить такую красивую комнату»? – возмущалась Финэля. И была права. Поскольку девушка на стене была вписана в прекрасный пейзаж, а тот простирался во все стены. Розоватые волосы у Ифисы в ту пору были такой длины, что их волны окутывали всю её спину ниже талии. На картине этого видно не было, но Финэля о том помнила.
– Отчего тебя выгнали из театра? – спросила Финэля. – Ведь в ту пору ты не была особенно стара?
– Да я одну шутку выкинула на народном гулянье, – призналась Ифиса. – Надо было изображать некую театрализованную постановку на тему борьбы народа с поработителями из прежней жизни за жизнь новую. У меня роль героической матери одного героя. Я и вышла нечёсаная, в дырявом и неряшливом платье. Мне все заорали вокруг; «Ты чего народную героиню позоришь? Чего такая чумазая»? Я отвечаю; «Так вы забыли, какими были многие из ваших матерей? В рванине и ходили, не умытые толком». Мне орут в ответ; «Ничего мы не забыли! А ты не смей наших матерей такими чучелами изображать! Они краше тебя, комнатная аристократическая собака»! После того меня и выгнали.
– Зачем же ты так народ обидела? – укорила её Финэля. – Ведь и твоя мать из простых людей вышла в актрисы, а уж потом разбогатела и школу свою открыла. Да и я, как себя помню, никогда не видела, чтобы простые женщины неряхами ходили. Разве что ты сама таковой была, как свалилась в своё безумие. А женщины наши всегда были пригожи, поскольку и себя уважали, и мужей своих любили. Это было умышленной обидой твоей людям, Ифиса! Тебе-то чего жалеть прежнюю жизнь? Понятно ещё, что Рамина иногда что-то бурчит, даже и не помня ничего толком. А ты-то?
