– Кто же ты такая? – задумчиво вопросил Гатта. Тут его осенило: – Ты писать умеешь? Я еще не очень хорошо умею. Только большими буквами. Не скорописью. Или на планшетке. Но если ты напишешь на земле, я разберу.
Она задумчиво покачала головой. Потом вдруг махнула рукой каким-то отчаянным жестом, словно желая сказать: «была – не была!» – и принялась расстегивать комбинезон.
Гатте сделалось нехорошо: он боялся, что она сейчас разденется догола и что-нибудь дикое отмочит. Начнет дразнить, к примеру. Он пересилил себя и коснулся ее нечистой ладони.
– Хватит. Я велю, чтоб тебя устроили и накормили, слышишь? Я все сделаю.
Она снова покачала головой и оттолкнула его руку.
Гатта с тоской решил ждать, что будет дальше.
А дальше она вытащила из одного из внутренних карманов запечатанный конверт и показала его с торжеством. Гатта взял конверт. Женщина следила за ним настороженно – как кошка, у которой хозяин берет полюбоваться новорожденного котенка.
– Что это? – Гатта понюхал конверт. Пахло почему-то машинной смазкой.
Женщина быстро отобрала у него письмо.
– Хорошо, – вздохнул Гатта. – Я отведу тебя к отцу. Мой отец – господин Анео. Он решит, что с тобой делать. Ты отдашь письмо ему. Да?
Она кивнула, сразу просияв. Гатта встал, взял ее пальцами за рукав. И так, придерживая незнакомку, точно неприятную на ощупь вещь, провел ее через весь сад и представил отцу.
– Что это? – вопросил господин Анео.
Женщина резко выбежала вперед, несколько раз поклонилась – на разные лады, а затем подала ему письмо.
Отец повертел письмо, глянул на заискивающе улыбавшуюся женщину, на конверт, а затем, искивив губы, проговорил:
– Ну конечно! Я должен был сразу догадаться… Бугго.
Женщина отбежала назад и устроилась рядом с Гаттой.
Бугго писала:
«Дорогой братик, я получила известие о твоей беде. Я могла бы сказать тебе в утешение, что у тебя все равно осталась еще здоровенная куча других родственников, не говоря уж о паре десятков детей, которых ты успел зачать за те годы, пока мы не виделись. Но я знаю, что такие вещи не утешают. Поэтому я решила оказать тебе единственную помощь, какая только возможна в подобной ситуации от заботливой старшей сестры. Присылаю твоему младшенькому идеальную няньку, которая навсегда избавит тебя от хлопот по воспитанию хотя бы одного ребенка. Она не может говорить, поскольку получила травму языка, зато отлично слышит, обладает недурной реакцией, не сентиментальна, устойчива к спиртному и исключительно предана команде. Навеки твоя – любящая сестричка Бугго Анео, капитан «Ласточки».
Отец поднял голову, перевел взгляд с листка на приплясывающую от нетерпения незнакомку.
– Ты знаешь содержание письма?
Она сделала крайне неопределенный жест, который можно было истолковать и как «да», и как «нет».
– Тебя прислала Бугго?
Лицо женщины озарилось радостной улыбкой.
– Она говорила тебе, зачем?
Женщина вытянула губы трубочкой и испустила тонкий протяжный вопль, очень похожий одновременно и на младенческий плач, и на рыдание семейного призрака, запертого в заплесневелом склепе.
Отец поморщился и обратился к Гатте:
– Пусть ее умоют, переоденут и поместят в новой детской. И в ближайшие пять лет я не желаю ничего слышать ни о младенце, ни о его кошмарной няньке. И пусть мне принесут еще выпить.
Гатта в точности выполнил распоряжение. Пока новоиспеченная няня смывала с себя грязь и сражалась с колтунами в косах, Гатта сторожил ее под дверью. Будучи старшим братом, он желал лично убедиться в нянькиной благонадежности.
На самом деле самой старшей среди детей была Одило; Гатта шел сразу за ней, после Гатты – Марцероло и Кнойзо и последним при крайне мрачных обстоятельствах появился я. Но Одило как девочка не могла тягаться с Гаттой, поэтому он легко и естественно присвоил все права старшинства и при случае охотно брал командование на себя.
Нянька вылупилась из ванной, точно бабочка из слюнявого кокона: благоухающая, молодая, в ярко-фиолетовом с золотыми полосами платье, которое облепляло ее фигуру так, что она едва могла переставлять ноги. Синие глаза няньки, устрашающе яркие на темном лице, нахально сияли.
– Н-да, – проговорил Гатта, чуть отступая. – А тебе рассказывали, сколько лет тому мужчине, которому ты должна понравиться?
Она сморщила нос и выставила чуть согнутый мизинец.
– Ладно, – смилостивился Гатта. – Ты права. Все маленькие дети любят яркое. Ты придешься ему по душе. Идем.
Она все глядела на него, не мигая, словно желая внушить нечто. Но Гатте было не до того. Он схватил няньку поперек живота и поволок, подталкивая коленями, в детскую, где надрывался возмущенный младенец.
