Отец, конечно, преувеличивал, когда утверждал, будто не хочет видеть ни меня, ни мою няньку. Очень даже хотел он нас видеть, потому что приходил в детскую тем же вечером. Проверял, как идут дела. Нянька потом очень любила разыгрывать передо мной пантомиму: «Явление господина Анео к новорожденному Теоде». С исключительной выразительностью она показывала, как отец входит в комнату и настороженно оглядывается по сторонам; как она, нянька, являет наилучшие свои манеры и извиваясь всем телом кланяется и низкопоклонничает, как господин Анео наконец начинает улыбаться, как протягивает руки и осторожно берет младенца. Словом, чрезвычайно умилительно.
Наслаждаясь нянькиным спектаклем, я всегда как-то забывал о том, что младенец – это я сам, и в груди у меня все начинало трепетать от радости и сострадания. Мне было очень жаль и бедного папу, и несчастного младенца, который, естественно, никак не понимал, почему его не любит мама, и даже няньку, которую тетя Бугго не дрогнувшей рукой отправила в незнакомую семью и заставила ухаживать за чужим ребенком…
Несмотря на весь трагизм ситуации, все поразительно скоро улеглось и пришло в гармонию: я сделался полноправным членом семьи, мама – добрым золотистым Ангелом, отец – тихим тираном, а нянька – моим лучшим другом.
И когда тетя Бугго наконец вернулась в фамильное гнездо, малолетние единомышленники были ей там обеспечены. Точнее, один единомышленник, зато какой! В те годы я был готов пойти за тетю Бугго в огонь и воду.
– Я вечно забывала о том, что не весь мир от меня в полном восторге, – призналась мне как-то раз тетя Бугго. – На «Ласточке» я привыкла ко всеобщему преклонению. Я была для них и сестрой, и матерью, и командиром, и духом корабля, и мистической возлюбленной… Я принадлежала им безраздельно, а они были частью меня. Живя в такой обстановке как-то перестаешь помнить о том, что далеко не все видят в тебе Прекрасную Даму. Кое для кого ты остаешься просто пронырливой бабенкой, норовящей перехватить выгодный фрахт прямо под носом у конкурента. И этот конкурент мало что от тебя не в восторге – он готов гнаться за тобой через несколько секторов и вырваться за пределы обитаемого круга, лишь бы проделать несколько отверстий в твоем корпусе…
– В корпусе Бугго Анео или в корпусе «Ласточки»? – уточнил я.
Бугго подумала немного и ответила:
– И так, и эдак. Это – вещи абсолютно взаимосвязанные…
Тот человек на Даланнео, в порту. Он-то совершенно не был в восторге от Бугго! Более того, она была ему отвратительна. Он ненавидел ее. Не уважал как достойного врага, не злился на нее как на красивую недоступную женщину, – нет, он брезгливо кривил губы и с отвращением цедил: «Ты об этом еще горько пожалеешь, белобрысая стерва…»
Его звали Еххем Ерхой. Эльбеец, как и Бугго, и тоже знатного рода. Капитан большого торгового корабля «Барриера». Выше Бугго почти на голову, благополучный, победительный мужчина. Бугго таких всегда терпеть не могла. Но все равно ей хотелось его покорить. Чтобы и он, как все остальные, смотрел ей вслед и думал: «Вот идет Бугго Анео, сущая чертовка. Говорят, она сумела посадить корабль, который развалился на куски еще в космосе. Говорят, она – большая приятельница кровавого диктатора Гирахи, которому некогда спасла жизнь. Говорят, ее побаиваются даже пираты с Бургариты…»
Ничего подобного Еххем Ерхой не думал. Потому что за сутки до его появления в порту Даланнео Бугго перехватила фрахт, негласно предназначенный для Ерхоя.
Даланнейская светящаяся древесина для Стенванэ. Когда в портовой конторе прозвучали эти слова, Бугго даже задохнулась. Произнесший их чин посмотрел на Бугго кисло, поправил свой огромный, наполовину закрывающий уши, жесткий воротник с золотым шитьем (на Даланнео портовыми перевозками ведают военные), затем вздохнул и добавил:
– В принципе, я оказываю вам дурную услугу, капитан Анео, поскольку этот груз традиционно возит у нас капитан Ерхой. Неписаные правила, понимаете?
Он снова вздохнул.
«Интересно, как такой сугубо штатский человек сделался портовым чином? – размышляла между тем Бугго. Она нарочно переключила мысли на совершенно отвлеченную тему – чтоб хотя бы в малой степени утихомирить свое волнение. – Он ведь боится. Боится этого Ерхоя. Да и меня, пожалуй, тоже».
И послала своему собеседнику обольстительную улыбку.
Портовый чин посмотрел, как блестит клычок Бугго, выставленный в ухмылке, как сверкают ее белые глаза, и тихо, обреченно вздохнул.
– Я сообщаю вам о наличии этого фрахта прежде всего потому, что таковы общие правила: следует извещать капитанов о всех наличествующих предложениях… – продолжал он, нервно потыкивая палочкой в свою планшетку. – Но если между нами, – он лег грудью на край стола и просительно заглянул Бугго в глаза, – то вам бы лучше отказаться и предпочесть овощи для Варидотэ… Очень неплохое дело, кстати. Условия почти конфетные. Подумайте!
– Продолжайте насчет древесины, – распорядилась Бугго. – Просто так, для сведения. Разумеется, я еще подумаю.
