Поняв, что его услышали, единорог отбросил попытки передвигаться тайком и ринулся вперед. Джулия быстрым, легким движением вскочила на ноги, держа в руке копье и отбросив книгу в сторону.
Единорог издал свой пронзительный визг, и Джулия повернулась к нему лицом – жить ей оставалось всего две секунды. Шредер потянулся за луком, зная, что его помощь придет слишком поздно.
Она сделала единственно возможное, что могло помочь ей уцелеть: она сдвинулась с места, воспользовавшись тем преимуществом, что человек мог отпрыгнуть в сторону несколько быстрее, чем несущийся вперед четвероногий зверь. Во время прыжка она уже приготовила копье, чтобы вонзить его в уязвимое место на шее единорога.
Казалось, что острый конец черного рога был не более чем на расстоянии вытянутой руки от ее живота, когда она отпрыгнула в сторону с быстротой и гибкостью хищника, повернувшись в воздухе и изо всех сил вонзив копье в шею единорога.
Удар пришелся в цель, и копье вонзилось глубоко. Джулия выпустила копье из рук и отпрыгнула назад, чтобы избежать удара копытом. Скорость атаки единорога пронесла его мимо Джулии, его ноги подломились и он ударился о землю, проехав по ней некоторое время, прежде чем остановиться. Ноги его дернулись еще раз и затем он затих.
Джулия подошла к единорогу, вытащила копье, и даже на расстоянии было заметно, с каким гордым видом она прошла мимо грузной туши своей жертвы.
Затем она увидела книгу, отброшенную в сторону ударом копыт единорога. Ветер шевелил клочья разорванных страниц, и Джулия замерла, лицо ее покрылось бледностью. Забыв о единороге, она подбежала к книге, чтобы поднять ее.
Когда Шредер подошел к Джулии, она пыталась разгладить порванные страницы. Это был один из старых учебников, отпечатанный на настоящей бумаге, и страницы его были хрупкими и ломкими от старости. Библиотекарь взяла с нее обещание обращаться с книгой очень бережно. И вот сейчас многие из страниц оказались порванными и непригодными для чтения...
Джулия подняла глаза на Шредера, и на ее лице отразились стыд и страдание.
– Отец, – произнесла она. – Книга... я...
Шредер перевел взгляд на единорога и отметил, что это был самец, значительно крупнее средних размеров. Мужчины и раньше убивали единорогов копьями, но никогда до этого подобное не совершала шестнадцатилетняя девушка...
Он снова взглянул на дочь, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица, и строго спросил:
– Что ты хотела сказать?
– Я думаю – я полагаю, что не имела права выносить книгу из городка. Я страшно сожалею, что сделала это...
– Ты пообещала бережно к ней относиться, – ответил он ей холодно. – Твоему обещанию поверили и тебе доверили эту книгу.
– Но... но я не собиралась испортить ее – я не собиралась! – Джулия едва не расплакалась. – Я ведь не... не Беммон!
– Возвращайся в городок, – приказал ей Шредер. – Сегодня вечером принесешь книгу в городскую ратушу и расскажешь совету, что с ней случилось.
Джулия проглотила слезы и ответила слабым голосом:
– Хорошо, отец.
Она повернулась и, опустив от стыда голову стала медленно спускаться с холма, не замечая лежащего единорога, и с несчастным видом волоча за собой окровавленное копье.
Шредер проводил ее взглядом и наконец позволил себе улыбнуться. Когда наступит ночь и она предстанет перед советом, не смея от стыда поднять на них взгляд, ему придется быть неумолимым и суровым, говоря Джулии о том, как ей доверяли, и как она предала это доверие. Но сейчас, наблюдая, как она спускалась с холма, он мог позволить себе улыбаться от гордости за нее. Он знал, что получил ответ на свой вопрос; что молодое поколение не утратило ни мужества, ни преданности.
Той весной Джулия спасла жизнь маленькому ребенку, но едва не потеряла свою собственную. Ребенок играл под недостроенным навесом, когда внезапно налетел сильный порыв ветра и превратил навес в смертельную ловушку из ломающихся, падающих стволов и веток. Джулия вовремя успела к ребенку, чтобы отбросить его в безопасное место, но обрушившаяся крыша свалилась на нее, прежде чем ей самой удалось спастись.
Ее грудь и горло были пробиты расщепленными концами поломанных стволов, и в течение суток жизнь в ней мерцала слабой искоркой. На вторую ночь она стала приходить в себя, а на третье утро впервые смогла заговорить, измученно глядя потемневшими от страха глазами:
– Мой ребенок – как это отразится на нем?
Она выздоравливала медленно, преследуемая мрачными предчувствиями. Но пятью неделями позже она родила сына, и ее страхи оказались беспочвенными. Он оказался совершенно нормальным и здоровым ребенком.
И голодным – ее медленно заживающие груди еще несколько недель не могли давать молока.
По совпадению, которое никогда не случалось раньше и, возможно, никогда не случится вновь, для младенца нельзя было найти ни одной приемной кормящей матери. В городке было много беременных женщин, но только трое имели грудных детей – и у каждой из трех были близнецы, которых нужно было кормить.
