Поэтизатор нарисовал вокруг поэта гигантский океан с волнами, и стаю бестелесных существ, отрывающуюся от поверхности и летящую наверх, к звёздам.
Народ захлопал, засвистел — уже чуть активнее, чем до этого. Егоров мельком взглянул сначала на Екатерину Сергеевну, потом на старого офицера. Тот сидел, скрутив руки на груди, но тут же поймал взгляд и откомментировал:
— Но тут же, судрь, плохая рифма. Страстью — стремясь, что это, судрь, за рифма. И что это за «огонь струится»? Куда он струится?
— Замолкни уже! — сказала ему сидящая рядом женщина — возможно, жена.
— Нет, я пришёл сюда общаться с поэтом! — ответил он, чуть не привстав с места. — Когда ещё, судрь, представится такая возможность? Более того, я нашёл его стихи в своей библиотеке. Приобретал пару месяцев назад тут журналец. Поэма там его. Про планеты-океаны. Я даже прочитал. Вот у меня вопрос к товарищу поэту. Не могу понять, чему вот твои, судрь, стихи учат детей?
Егоров усмехнулся. Вопрос был в числе самых нелюбимых среди всех писателей и поэтов.
— Сложный вопрос. Обычно я пишу для более старшей аудитории, и мои произведения…
— Но всё же? Ваши произведения же слышат дети? И читают?
— Кто сейчас из детей читает, — влезла в диалог учительница. — Вон, лоботрясы сплошные, уткнуться в мобилы, в змейку режутся…
Скоморохов поднялся с места:
— Э, тише, мужчины и женщины! Все вопросы в конце выступления. Дайте уже, это самое, закончить!
— Да нет, всё нормально, — поэт попытался примирить зал. — Вопрос сложный. Мало кто сходу может на него ответить. Ну, на самом деле, я писал и для детей.
Кто-то даже засмеялся.
— Хорошо, а вот ещё, судрь, вопрос, — не унимался старик. — Когда вы написали ваше первое стихотворение?
Возникло чувство, что старик выучил набор самых нелюбимых и штампованных вопросов с поэтических вечеров. Но на этот вопрос Егоров научился отвечать достаточно давно.
— Наверное, что-то ещё писал в школе, но не сохранилось. Первое, что помню — в военной академии, на сборах по отработке десантирования. Мне тогда было восемнадцать, могу зачитать…
— К звёздам десантирование! — заорал окончательно-напившийся гопник на задних сиденьях и метнул пустую бутылку на сцену.
Снаряд немного не долетел до Леонида и разбилась о бортик. Двое матросов поднялись с сидений и начали тащить буянящего к выходу. В матросов полетели ещё бутылки.
Егоров попытался продолжать выступление, как ни в чём не бывало.
— Ладно, давайте попробуем крупное…
Кто-то кинул в сторону сцены отломанную где-то деревяшку. Егоров продолжил:
Гомон толпы и потасовки на задних рядах стали настолько шумные, что Егорову пришлось замолчать.
— Господа! Прекратите! — закричал вставший с сиденья мужчина, и Егоров вспомнил его. Он ехал вместе с ним и тем пожилым офицером в трамвае. — Будьте вежливы с нашим гостем! В конце концов, вы разве не слышали, что он друг и одноклассник капитана?
Теперь зашумели и первые ряды.
— Капитану?… Нашему?
— Передай капитану, чтобы во второй сектор грунта завёз! — закричала женщина. — Ничего не растёт уже! Улица…
— Пусть роботов ремонтных, судрь, закупит! Половина уже к новым комплектующим не…
— Червячки! У меня из крана червячки текут!
— Я хочу от капитана детей! — закричала девушка, пришедшая с Екатериной Сергеевной. Соседи заржали.
— Скажите капитану! Я уже полгода назад подавала заявку на смену жилья!
— К звёздам капитана!
Ещё одна бутылка прилетела из зала. Оставшееся на дне пиво от удара брызнуло фонтаном, брызги попали на куртку и руки. Егоров негромко выругался и понял, что концерт сорван. «Тавда» оказалась не готовой к поэзии.
— Господа, успокойтесь, и я вернусь на сцену! Объявляю перерыв.
Он вытер обложку от пива, положил книжечку во внутренний карман, выключил поэтизатор и на всякий случай забрал и его. Зашёл в тамбур за кулисами. К нему со стороны зала подбежал Константиновский, растолкавший особо буйный народ.
— Ничего не забыли? Пойдёмте, я провожу вас до остановки.
— Не стоит, — отмахнулся Егоров. — Я думаю, они ещё успокоятся.
— Думаете? Вы просто не знаете этот народ.
Егоров подумал и кивнул.
— Да, не знаю. Но, думаю, он у вас неплохой.
— Я подежурю у входа. Конечно, до полноценного бунта дело не дойдёт, но…
