— Добрый день, друзья, — начал Егоров. — Я называю вас всех друзьями, потому что все мы, собственно, одной с вами культуры, одной ментальности. Да, я родился в Империи, а вы — большинство из вас — в Союзе. Да, у кого-то из вас другой цвет кожи, акцент, речевые обороты. Но всё это не делает вас чужими мне. Потому что все мы говорим с вами на одном языке. А значит, можем читать стихи. Вот что мы знаем о поэзии?
Поэт оглядел зал.
— Древнейшее, судрь, из искусств! — сказал школьник с первых рядов, за что тут же получил подзатыльник от учительницы.
— Да, совершенно верно. Одно из древнейших. Была такая планета — Земля, откуда все мы родом. Потом эту планету взорвали в ходе Московско-Тайкунской войны, но речь не об этом. Ещё во времена, когда никто не знал про космос, на этой Земле жили дикие племена. Такие же живут сейчас на некоторых материках планет Периферии. Эти племена строили бетонные амфитеатры, в которых в примитивные громкоговорители зачитывали свои поэмы и стихи. Сердце худшего из поэтов неизменно скармливали оппонентам, тела выбрасывали на растерзание крокодилам и белым медведям, а лучшего ждала почёт и проживание в лучших дворцах.
Егоров рассказал басню достаточно уверенно и заметил, что народ слушает с интересом. Львиная заслуга удержания внимания, конечно, принадлежала поэтизатору, нарисовавшего в воздухе гигантские фигуры поэтов, крокодилов и медведей. Сам же Леонид закончил школу с твёрдым трояком по древней истории и все знания о поэтах той эпохи почерпнул в поэме одного своего коллеги из Гильдии Поэтов.
— Хм, — сказал Скоморохов с первого ряда. Видимо, ему было что возразить, но он промолчал.
— Конечно, времена поэзии прошли. Сейчас всё больше народа смотрят кино, играют в тотализаторе, режется в стрелялки и игрушки, пьёт пиво…
— А вы, уважаемый, что-то против пива имеете⁈ — сразу хором рявкнуло несколько человек.
Поднялся ропот. Егоров забыл, что пиво является неотъемлемой частью гражданских свобод гопнического народа. Надо быть ближе к народу, ближе к аудитории, подумал поэт и парировал.
— Конечно же нет. Директор вашего киноклуба не даст соврать, что я и сам не прочь испить вашего божественного напитка. Вчера это стоило мне похода в вытрезвитель!
Народ довольно загоготал, послышались аплодисменты. Екатерина Сергеевна что-то принялась буйно обсуждать с подругой, кивая и тыкая пальцем в сторону сцены. Егоров поменялся в лице.
— Но это другая часть культуры. Совсем другая её сторона. Не то, чтобы плохая, но…
— Судрь, стихи давай читай! — рявкнул с первых рядов громила.
— Давай же, начинай, не терпится, — поддакнул худой старик. Он сидел на первых рядах и был в погонах лейтенанта. Егоров вспомнил его — именно этот незнакомец заступился за поэта в трамвае, когда он первый раз ехал в жилой сектор.
Егоров растёр ладони, коснулся поэтизатора, переключая режим и взял в руки книжицу. Последняя была больше для проформы — память у поэта была хорошая.
— Хорошо, начнём с короткостишей. Например, на днях, прибывши в ваш замечательный микрокосм, я сочинил:
Поэт выдержал паузу.
— Что, судрь, за слово такое — «тандырный»? — осторожно спросил старик.
— Ну… тандыр. В Казахстанском кластере, куда мы все летим, это огромная печь, в которой пекут лепёшки.
Зал снова зашумел. Егоров почувствовал, что народ не готов воспринимать метафоры и решил рассказать что-то попроще.
— Если кто-то из вас был на планетах в ночное время, то должны понять следующее короткостишие:
В поэтизаторе голограмма подброшенного яйца взлетела вверх и взорвалась в небе затуманенным спутником. По залу пробежали смешки. Народ немного настраивался на то, чтобы слушать, и это Леонида радовало.
— Вообще, конечно, больше всего стихов написано про любовь. Не сказать, что я большой романтик, но иногда что-то такое писалось.
Голографическая комета пролетела через половину зала над головами слушателей и взорвалась на сцене позади Леонида. Народ слушал достаточно внимательно, задумчиво. Жидко аплодировали девушки на задних рядах.
— Но это я прочитал грустное. А есть и позитивнее.
