На разворотной площадке они чуть не столкнулись с ярко раскрашенной женщиной в облегающем халате. Увидев проходящих, халат моргнул, на миг став прозрачным.
— Не хотите развлечься, ребята?
— Уйди, женщина, мы идём вершить великие дела! — Вольдемар был весел. — Есть одна движуха. Выступить на свежем воздухе. С трансляцией в городскую сеть. Перформанс. Живое выступление. Импровизация. Что-то вроде театрализованного действа. А оплачивать будут добровольными взносами. Я так в прошлом месяце сорок тысяч поднял! Правда, всё уже пропили и проели.
— Я не сильно большой актёр. В чём моя роль?
— По правде сказать, вторая роль. Я буду говорить, просто соглашайся со всем. Я тебя буду инструктировать по ходу пьесы. Ты мне по возрасту подошёл просто. Тебе сколько, кстати, пятьдесят пять?
— Ничего себе ты меня сейчас обидел, — сказал Егоров. — Поменьше!
— Флотские быстрее стареют, говорят. Перегрузки и прочее.
Егоров промолчал. Они спрыгнули с пролёта последнего этажа, обежали дом. Там уже приземлилась четырёхместная электролеталка с живым шофёром.
— В промышленный микрорайон, за дом номер шесть, — скомандовал Вольдемар.
Такси взмыло вверх, перемахнуло через монорельсовую магистраль и полетело к «истоку» долины, туда, где смыкались два высоких хребта. По дороге Вольдемар начал рассказывать что-то мутное про свою супругу и про женщин в целом. Егоров, хоть и стал после развода слегка шовинистом, в конце концов прервал его, попросив выбирать выражения.
В небольшой ложбине притаился небольшой пруд пугающе-синего цвета и десяток промышленных корпусов, обнесённых энергозабором. Егоров тайком посмотрел на планшет. Подробностей было мало, территория отмечена была как «Товарищество Обувь-экспорт, заводская зона».
— Почему именно сюда? — спросил Егоров, когда Вольдемар полез расплачиваться.
— Отсюда вид неплохой. Всё увидишь.
Такси улетело, они прошагали ещё сотню метров вдоль забора по осенней грязи и замерзающим лужам на опушке лесополосы. Вид открывался действительно интересный, хоть и слегка угрюмый — слева серо-коричневые промышленные корпуса, с краю пруд, за ними убегающие до горизонта разноцветные домишки, окружённые рамкой пожелтевших гор.
Вольдемар принялся шаманить. Развесил в воздухе две статические камеры, положил на пол поэтизатор. Достал из мешков одежду и обувь. Сам нарядился в сине-жёлтый полосатый костюм, а Егорову протянул мешковатый, на пару размеров больше китель матроса Суздальской Империи.
— Предлагаешь надеть.
— Ага. По сценарию нужно.
Егоров хмыкнул, стянул куртку, накинул китель. Благо, он был термозащитный, и в нём было даже теплее, чем в куртке.
Армейские ботинки Вольдемар надел почему-то сам. Трансляция с камер то ли велась с самого начала, то ли включилась настолько незаметно, что Егоров не заметил момента, когда оказался в кадре.
— Небольшое предисловие, ребята! Ну, меня вы знаете, я Вольдемар Бушующий. Мы тут находимся напротив одного завода. Вот этого. С моим другом Леонидом. Леонид, расскажи немного о себе? Ты же странствующий поэт?
— Ну… Бывший гардемарин императорской гвардии. Вышел в отставку, стал поэтом. Пару лет назад сменил гражданство…
— На УСП? По политическим соображениям? — перебил его Вольдемар.
— Ну, скорее по семейным и финансовым. Стало очень тяжело работать, когда в гильдии вокруг рассчитывают на твою военную пенсию. Поэтому я отказался от…
— Так, ну ясно, по политическим, — кивнул Вольдемар, шагнул к камере и резко перешёл на стихи.
Строки известного стихотворения вылетали из поэтизатора и ступеньками шли вниз одновременно со словами Вольдемара. Егоров на последних строках подключился — не то, чтобы по патриотическим соображениям, скорее поддавшись общему духу выступления.
Потом Вольдемар прочитал ещё пару строк из песен времён Новоуральской Конфедерации. К Конфедерации отношение у всех знающих историю людей было скорее негативное. Но одну из песенок Егоров вспомнил и подпел — она показалась достаточно безобидной. Он до сих пор не мог понять, какую функцию в выступлении выполняет, но явная политизированность начинала немного раздражать.
Потом пошли частушки времён Суздальско-новоуральской войны. Непристойные. Егоров даже вышел из кадра, чтобы не светиться. Потом Вольдемар схватил его за локоть, вернул под камеры и сказал в полголоса:
— Наклонись немного!
— Чего?
— А ну, склонись, имперец!
Егоров от неожиданности послушался. Вольдемар закинул ногу в ботинке на спину и продкламировал:
