Егоров поймал себя на предательской мысли, что сумма выглядит соблазнительной. Ему хотелось поскорее убраться из этих краёв, а для этих целей все средства хороши. Двадцати пяти тысяч было предательски мало. Ещё недавно мысли о заработке и наживе казались важнее принципов. Но он вдруг почувствовал, что не врал, когда говорил про своё отношение к Империи и о мире в Секторе. Он промолчал пару секунд, потом ответил раздражённо:
— Нет, я же сказал, — и машинально хлопнул себя по карману с картой.
Карты не оказалось.
— Чёрт! Потерял!
Посмотрел вокруг, машинально побежал обратно в заросли. Потом пришло осознание, что потерять её он мог не только по пути до трассы. На поляне, где переодевал куртку, когда бежал по крутой лестнице в доме Вольдемара, когда платил в поезде.
И в этот момент из кустов беззвучно выскочило двое людей в камуфляже. Следом появился третий.
— Руки за голову. Не звонить. Повернуться спиной. Следуйте за нами.
Т
Планшеты изъяли. Карточка потерялась. Егоров чувствовал себя униженным, злым и оскорблённым.
За те три часа, что они ожидали сотрудника безопасности в тесной каморке на первом этаже административного корпуса завода, Егоров трижды пытался выпросить звонок на Югру-5. Угрожать было бесполезно. Он не знал, что произойдёт с его родным «Академиком Гамаюновым» за это время, но предполагал только худшее.
На тюремное помещение обстановка не походила, но давила на психику ситуация изрядно. На втором часу принесли горячий напиток — судя по всему, искусственный принт-чай с красителем, самый дешёвый. Вольдемара по закону подлости повели на допрос первым спустя два с лишним часа.
Допрашивали горе-поэта, судя по всему, где-то неподалёку — возможно, в соседнем кабинете. Наконец, Вольдемара провели мимо кабинета, и он крикнул Егорову:
— Не боись, чувак, всё пучком! Тебя отпустят! Потом спишемся.
Егоров промолчал. К моменту, когда сотрудник охраны подтолкнул Леонида в кабинет, в нём смешались злоба и отчаяние. Внутри за столиком сидел грузный, седой мужик в сером пиджаке с большой бородавкой на щеке.
— Егоров, Леонид Ромуальдович? — голос был спокойный, медленный, как будто слегка хмельной.
— Так точно, — хмуро ответил поэт.
— Присаживайтесь. Объясните в двух словах, вы-то, бывший имперский военный, какого хрена согласились на такое?
