– Замечательная, – согласился молодой человек. – Временами, когда я с ней, мне хочется убить ее, но когда я нахожусь вдали от нее хотя бы несколько минут, я чувствую себя таким одиноким, что понимаю, что не смогу жить без нее. Вы когда-нибудь испытывали то же самое по отношению к женщине?
Старик не ответил на вопрос и Сесил продолжил:
– Вы прислушивались к ее потоку мыслей? Был ли он логичным? Был ли он связным? Был ли в нем какой-то смысл?
– Женщины думают не так, как мужчины, – вздохнул Тарвиш.
– Интересно, думают ли они вообще?
Все механизмы были правильно настроены. Постепенно на борту корабля становилось все комфортнее. Выглянув в иллюминаторы, двое мужчин увидели Меркурий, теперь представлявший собой просто капельку раскаленного металла. Вбежал один из бульдогов, уселся у ног старика и начал лизать ему руку. Где-то вдалеке они услышали смех одного из малышей.
– Мы отправляемся на Луну, – сказал старик, – за новыми приключениями, но приятно думать, что, что бы с нами ни случилось, мы отправляемся туда всей семьей, все мы, даже маленькие собачки.
Рут заглянула в дверь.
– Что вы, мужчины, хотите на завтрак?
Корабль стремительно мчался в космосе.
В небе над Каллисто вспыхнул яркий свет. Его источник можно было принять за метеорит. Но он, казалось, не уменьшился и не потускнел после вхождения в атмосферу Каллисто. В этом свете было что-то чуждое, «потустороннее»; даже больше, чем в том метеорите, каким он казался на первый взгляд. Вероятно, раса каллистян уже тогда, впервые увидев яркий оранжевый, переходящий в темно-синий, свет, почувствовала, что с ним связано нечто катастрофическое, нечто зловещее.
Глубоко в горах, в самом сердце лесной поляны, где он жил практически в одиночестве, Отец Парлес, смотрел на небеса, следя за прохождением света по ним. Его черные глаза были чернее космоса, и в них отражались все его мудрость и опыт. Его долгая жизнь, длившаяся девять столетий, была бременем, которое он нес с легкостью. Он был одет в голубую тунику с белой каймой. Парлес, конечно, не знал, насколько его одежда напоминала тоги расы, некогда населявшей планету, известную ему лишь как точка в необъятном космосе. Все, что он знал – это Каллисто и ее «дети».
И что-то уже тогда предупреждало, что яркий свет сулит этим детям катастрофу.
Он застыл, когда легкий ветерок донес некие звуки из-за гребня горы. Это было нечто среднее между завыванием и потерянным музыкальным аккордом; нечто со странно вымеренной последовательностью. В них чувствовалась какая-то настойчивость, как будто это был призыв. Они доносились из-за хребтов голубых гор, куда опускался яркий свет. Парлес прислушался к интервалу между звуками, к их нарастанию и затиханию. В обычное время эти звуки были бы музыкой, наверняка затронувшей струны его сердца. Так было и сейчас, но срочность придавала им другой смысл, звуча почти мольбой о помощи. А «дети» Каллисто нечасто обращались к Парлесу за помощью. Он слегка улыбнулся. Гордым движением львиной головы он отбросил с глаз копну черных волос, придававших его облику дикость, словно он был зверем, на которого охотятся. Его глаза сверкнули. Его ярко-красные губы зашевелились.
– Это, должно быть, что-то важное, раз они зовут Парлеса!
На самом деле с его губ не сорвалось ни звука, хотя они и двигались. Если бы это были звуки, то только разумное существо с другой планеты смогло бы их понять – и то только в том случае, если бы это существо обладало способностью читать мысли других существ. Ибо это была форма передачи мыслей – быстрая и нематериальная, как молния. Хотя он был один, губы его шевелились по привычке.
Он быстро выскочил из своего укрытия, на бегу подхватив странное оружие. Он бежал с грацией и скоростью газели. На вид его оружие представляло собой две заостренные палки; каждая палка имела по шесть зубцов, отходящих от основного древка. То, что этих палок было две, казалось естественным, поскольку у него было две руки. Палки абсолютно черного цвета были около фута в длину, каждый из зубцов около шести дюймов. Парлес обращался с ними с особой осторожностью, следя за тем, чтобы зубцы ни в коем случае не касались его собственного тела. Он носил их на поясе таким образом, что, какими бы широкими ни были его шаги, острия были направлены в одну точку на некотором расстоянии от его выставленных вперед ног. То, что палки были чрезвычайно опасным оружием, доказывалось осторожностью, с которой он с ними обращался.
С их помощью он обуздал молнию и использовал ее как оружие. За темной рукоятью, сделанной из какого-то материала, напоминающего резину, и имеющего такой же состав элементов, находился металлический набалдашник, сделанный, по-видимому, из золота и заканчивающийся острым концом. Таким образом, тыльную сторону каждой палки можно было использовать как смертоносную булаву.