Коснуться мира твоего полностью

Нет, я не о крысоедах, на которых мы наткнулись. Не знаю, почему Хани так перепугалась, но риск был минимальным. Уже по их разговорам я примерно понял, что это за люди, а когда один из них рассказал о своей семье, то убедился окончательно – в самой интонации, с которой он произнес это самое «семья» было заложено столько важного, что я понял – он не сможет убить. Он, наверное, мог бы сделать это в других обстоятельствах, но у него затряслись руки от необходимости убивать меня при Хани. Они вообще не убийцы. А это совсем непросто – перерезать человеку горло в первый раз, ну а на глазах у женщины, которая кричит, задыхаясь: «Он моя семья!» – практически невозможно. Для людей, которые так произносят это слово – уж точно.

Таким образом, практически ничем не рискуя, я выяснил сразу несколько полезных деталей, помимо той, что озвучил бугаек-недоросток. Во-первых, Хани вкладывает в это слово тот же смысл, что и он, что и все крысоеды – гораздо больший, чем я мог себе раньше вообразить. Теперь мне даже казалось, что это я недостоин такой ответственности, но гордился тем, что она так не посчитала. Во-вторых, они отличаются от нас принципиально. Если бы кто-то убил мою Хани, то я бы не мешкал ни секунды – жертва умирала бы так долго, что сам их Отец разрыдался бы от жалости. А он не смог – и разница лежала в какой-то сущностной нашей природе. Мы, ценящие человеческую жизнь превыше всего остального, убиваем крысоедов, не моргнув глазом. Они, ненавидящие нас за смерть своих близких, не научились ненавидеть достаточно сильно, чтобы их рука не дрожала. И в-третьих, крысоед был прав – сам я уже этот день не забуду. Следующий охотник, который попадется на моем пути, лишится аптечки, возможно, пары пальцев или лишней шкуры, но, скорее всего, уйдет живым. Потому что за его спиной я теперь буду видеть кого-то еще… вдруг для кого-то он – семья? Таких убивать можно только вместе – тогда это будет гуманнее. Я – эгоист, поэтому я бы предпочел умереть хотя бы за секунду до Хани, но никак не после.

Я попросту спятил. И я не о решении создать семью или пообещать ей то, за что мне еще придется поплатиться. Когда я видел это ужасное кольцо на ее пальце, я просто не мог заставить себя перестать улыбаться. Кажется, она даже выбирала специально такое – там были кольца и поизящнее, но она взяла это – грубоватое и слишком широкое, но подозрительно напоминающее цвет моих волос. Я не стал уточнять у нее этот вопрос, предпочитая продолжать заблуждаться. Она никогда не говорила, как относится ко мне, но это кольцо будто говорило вместо нее. О, если я уже к кольцам прислушиваюсь, то точно спятил.

Я ведь хорошо понимал ситуацию, успешно с ней справлялся, хотя счет уже шел не на дни, а на месяцы. Но когда она так неожиданно дала согласие – я попросту спятил. И этим самым только усугубил проблему. Хани не стала относиться ко мне хуже, но теперь она снова меня боялась, хоть и старалась это скрыть. Именно отсутствие в ней хоть какого-то раздражения угнетало меня больше остального. Женщины, когда им что-то не нравится, дуются, кричат, плачут или хотя бы еду пересаливают, чтобы привлечь к своему настроению внимание. Но это только в том случае, когда им нужно мое внимание. Хани же… Мне иногда стало казаться, что она просто терпит мое присутствие, потому что когда-то в нужный момент я оказался ближе к ней, чем другие. И тут же убеждал себя в том, что она не стала бы создавать со мной семью, если бы не хотела этого. А может, я заставил ее пожалеть об этом решении? Я костерил себя на чем свет стоит, но ничего не мог исправить. И скорее всего, если бы ситуация повторилась – я бы снова попросту спятил, потому что во мне так давно засел этот запах то ли травы, то ли каких-то пряностей. Потому что я обнаружил в себе новый первичный инстинкт, которого верхние люди никогда не проявляли – желание сделать свою женщину по-настоящему своей, свихнуться от счастья и несуразной мысли, что она не знала других мужчин, заполнить ее мир только собой.