Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

И посему мне, самовидцу и исповеднику нашего завершающегося столетия, отправленного в путь этот по непокойным долам и степям Руси-Украины вовсе не собственным разумением и хотением, но волею прореченной, небесной, мне, козацкому письменному сыну, Арсенку Осьмачке с хутора Клямка, что покоится на широких просторах Миргородского повета в землях Полтавского полка, мне, в доставлении потаенной вести из Брацлава в Луцк, обретшему и потерявшему золотой дукат, но и препровождающему благодетельно время зимы под Стыровой башней Луцкой, и вполне разумевающему и принимающему ничтоже сумняшися за истину то, что ничесоже не происходит с человеком случайно, но по неисповедимому о нем Промыслу Божию, – мне же и предрешено бысть еще до рождения моего от матери на хуторе Клямке, егда научусь грамоте в киевской бурсе, составить все это во единый свод летописный, нареченный в усмешку от великой печали моей сим заковыристым образом:

«ЛУЦКАЯ ЕПИСКОПИЯ В УСТРЕМЛЕНИИ К ПРЕВЕЛЕБНОМУ ОТЦУ НАШЕМУ КИРИЛЛУ ТЕРЛЕЦКОМУ, ЕПИСКОПУ ЖЕ ТЕПЕРЕШНЕМУ, С ПРИЛОЖЕНИЕМ РОДОВОДА И ГЕРБА И ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ РАЗНЫХ ИНШИХ СОБЫТИЙ, ПРОИЗОШЕДШИХ ПО ВОЛЕ СВЯТОЙ БОЖИЕЙ В СЛАВНЫХ ОТ ВЕКА ГОРОДАХ ЛУЦКЕ И ВОЛОДИМЕРЕ ВОЛЫНСКИХ, С ИЗВЛЕЧЕНИЕМ ИЗ КНИГ СУДОВЫХ, ПОД СТЫРОВОЙ ВЕЖЕЙ КРЕПОСТНОЙ ОБРЕТЕННЫХ И СОСТАВЛЕННЫХ УДОБНЫМ МАНЕРОМ ДЛЯ ЧТЕНИЯ НАЗИДАТЕЛЬНОГО МАНДРОВАНЫМ ДЬЯКОМ-ПИВОРЕЗОМ АРСЕНКОМ ОСЬМАЧКОЙ В ЗИМОВАНЬЕ РОКОВ БОЖИИХ 1594–1595».

Ныне же минула, как день един, моя непотребная и странная жизнь, невесть на что данная мне, и, может быть, немного упокоилась по ветхости обретенной телесной душа моя от бесконечной войны и страданий поспольства православного нашего. И ныне, сидя в келье своей в Самарском Николаевском пустынножительном монастыре, который был в 1602 году преобразован из крепостицы, основанной королем Стефаном Баторием и тогдашними запорожцами, иеромонахом Паисием Волохом из Киево-Межигорской обители, и где с той поры доживают свои долгие дни, отмаливая грехи свои смертные, те низовые товарищи, кому довелось и войны, и атаманов, и братию свою вольную по каким-то причинам пережить, я смотрю в тепло-бархатную и безлунную ночь, вижу черное зерцало тихой самарской воды, неслышно движущейся в извечном пути своем к водам старшего брата Днепра, и вспоминаю свою юность в землях Подольских, в землях Волынских, и то начало козацкой войны, пережить которую мне так и не хватило сих долгих лет моей жизни, и ныне, жизнь эту прочь на четыре с половиной десятилетия, где-то там, на правом – Русском наименованием – берегу Днепра все еще скачут на отборных конях-огирях вооруженные козаки, идут пешим сомкнутым строем – к Умани, к Виннице, к тем же Брацлаву и Луцку, – бороня наши храмы святые и монастырьки от этой «кости раздора», как нарекли эту мерзостную унию наши полемисты-монахи – с Афона, из Вильны, из Киева, – боронят козаки не токмо храмы Божии, но паче же души соплеменников наших, – да-да, от той самой унии, учрежденной в мои юные годы всего-то двоими епископами, не считая владык-молчунов, один из которых стал героем моей хроники этой, составленной и продолженной в то давнее луцкое мое зимование 1594–1595 годов.

Эта хроника, промандровав со мной век, в растрепанном и вельми потертом обличье лежит предо мной на аналое рядом с псалтырью, за коим корябаю аз сегодняшние заметы свои. Кому сгодится все это? Бог весть. Может быть, сожгут в печи после отшествия моего в мир справедливейший, а может, и прочтет кто-нибудь любознательным взглядом. Что мы знаем и о чем ведаем, как будет оно после нас? Не простираю мысли своей в будущину. Хватит с меня моего. Вижу в бумажном тулове моей хроники Луцкой среди помарок, клякс от чернил и грязи истекших десятилетий такожде и след дырявый от злой пули жолнерской, – летописание сие привязано бысть мотузком к телу моему в осажденном таборе на Солонице близ Сулы, притоке Днепра, когда гетмана Павла Наливайка выдали на расправу значные козаки польному гетману Станиславу Жолкевскому злым летом 1596 года, а Кремпский-полковник с верховой хоругвью прорвался из осадного кольца, крепко сцепленного вокруг козацкого табора польским войском, – я был в той хоругви, ушедшей к Днепру от панов, и даже не почувствовал, как после жаркого залпа жолнерских мушкетов встречь и вослед нашему бегу-исходу, пуля, посланная истязать из моего тела грешную душу, попала вместо меня в рекомую «Луцкую хронику» и застряла в ее грубых, толстых листах.