Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Ныне же, влача остатки дней своих на нашей многогрешной и многострадальной земле в тихой Самарской обители неподалеку от Сечи, я, как составитель сей скудоумной летописи о печальных наших делах и их самовидец, знаю точно куда, с кем и за чем отбыл в тайне великой луцкий епископ, и почему столь значителен в рекомые преждепрошедшие луцкие дни оказался для многих сильных людей Речи Посполитой нашей тот вполне никакой и малый разбойный козарлюга Растопча, сгинувший без следа в круговерти смуты-войны, тогда же по промыслительной ошибке в поисках легкой добычи захвативший «листы и мамрамы»[28]. Епископ же превелебный Кирилл отбыл через Краков в сам Рим италийский, ибо все неподобающее на кафедре Луцкой совершив, единого до сей поры не спромогся продать за золотые монеты иного чекана да за богатые рясы, ибо чего еще не хватало этому невероятному вполне человеку, злой волею Провидения за наши грехи ставшего духовным правителем второй по значению и богатству православной епископии, ибо умыслил он для исторической о нем славе и памяти запродать римскому папежу целиком Церковь нашу святую. Впрочем, путь его к этому невероятному и не умещающемуся ни в какие понятия деянию, тяжесть которого и доселе несет наш несчастный народ, был не так прост, ибо как бы не покупались за деньги и как бы не раздавались с условиями некими высшие церковные должности в нашей занепавшей в ничтожество и раздрай превеликий Церкви, но епископами все-таки не рождаются, а становятся, – да и не на пустое место явился святитель Кирилл, но на вполне приуготовленное к его оконечному душепогибельному деянию. И потому теперь, сидя под башней за своим одиноким писанием и дойдя до бумаг о епископах луцких, перо временами выпадало из моих пальцев, когда я прочел начальные строки, а затем вовсе забыл о себе и о жизни, что продолжалась где-то под солнцем там, наверху, забросил работу гродскую и с возрастающим изумлением погрузился в историческую нотацию преславных деяний преждепочивших владык и братии нашей.

Читаемое без рассуждения и в некоей лихоманке всех чувств живыми картинами проходило перед мысленными очами моими, и я будто бы видел недавние бесовские усмешки, оскалы звериные на месте достойной и чинной истории города, повета и епископии. С ломких, мертвых листов записных вставали такие химеры и такие деяния, что впору было счесть все это сном и проснуться с облегчением, стряхнуть с вежд воспаленных эти примары, но, увы, то не было сном, было же явью прежде прошедшей, – и многие из героев Луцкого земского суда были вполне еще живы и деятельны до сей поры окончания 1594 года, тогда же, запечатленные полууставом прошедшего времени они были гораздо моложе и гораздо буйней, нежели ныне. Хотя… Что я ведал о сегодняшних их делах и заботах? Господь бережет души наши неким неведением, иначе невозможно было бы жить в этом мире. Но как ни затягивало меня чтение, проливавшее свет среди прочего и на многое, происходящее не только в ту зиму, с которой начался уже 1595 год, но и сегодня, на большой Руси-Украине року Божьего 1635-го, – страшно представить, что минуло уже без малого сорок лет, – я принудил себя остановиться и ненадолго отрешиться от сих завлекательных обморочных листов, и надолго задумался.

Что-то важное и значительное для уразумения подводных токов текущего времени и разрозненных, друг от друга далеких событий, прямо-таки сгущалось во мне и вокруг. Мне следовало все это осмыслить, проницать в первопричину того, что происходило в окружающем меня мире. Потому что, – я знал только пока что об этом, – выхваченное ныне светом моего каганца, моим зрением и моим разумением, снова покроется мглой, когда закончу я чтение это, и может так статься, что мгла и безмолвие будут сему суждены на веки веков, пока в труху не истлеют эти бумаги, пока от них и следа никакого не останется в мире, как от книг Анаксимандра или Анаксимена, древних философов эллинских, оставшихся токмо единым звучанием имен в школьной науке. Спасибо Диогену Лаэртскому, что хоть имена для истории сохранил. Все это – живая, отжившая, забытая, страшная и химерная история нашей своевольной иерархии и буйного нравом и житием дворянства отечественного и значных гродских людей вызывающая, как это ни странно и ни грешно, временами спазматический смех, и, может быть, вполне смеха этого и достойная, если бы за помянутыми нотациями не было бы сломанных судеб и пролитой крови, – все это, в свитках рассыпанное передо мною, скорее всего не будет никем больше востребовано и, значит, будет забыто.