Мы сели на диван, обнявшись, – и Тяпка немедленно забралась тоже, устроила на наших коленях голову и передние лапы. Вильма принялась её гладить.
– Страшно было папеньке на меня смотреть, – проговорила она задумчиво. – На целую секунду не совладал с собой… Кукла… Но быстро опомнился… а может, просто узнал меня… Ах, Карла, мой папенька понимает много больше, чем полагалось бы простецу! В нашем доме немало тайн, в которые меня не посвятили. Хеоргу, видно, рассказали обо всём, уже когда я покинула Междугорье. Боялся папенька, что я разболтаю… тем самым.
– Кому?! – поразилась я.
– Перелесцам, – рассмеялась Вильма. – Слугам ада при прибережном дворе.
Я невольно хихикнула в ответ. Вот так: демонов в наше время называют демонами даже в светских салонах, ад называют адом вслух – а слугам ада может достаться титул «Те Самые» только в насмешку… Бабушку бы ужаснуло, вдруг пришло мне в голову, – и я с лёгким удивлением подумала, что вся моя прежняя жизнь, в доме Полуночного Костра, уже…
И тут меня как молнией ударило!
– Вильма! – заорала я шёпотом, потому что голос пропал. – Серебряный Плёс ведь! Жемчужный Мол – совсем рядом же! Рукой подать!
Вильма чуть отстранила меня, заглянула в лицо:
– Дорогая моя сестрёнка… я забыла. Прости меня. Я забыла, как называлось то местечко неподалёку от вашей усадьбы… На Жемчужном Молу ещё как-то держится форт, но войска Перелесья пошли дальше. Это название, Серебряный Плёс, я слышала в сводках.
– Уже взяли? – спросила я сипло.
Вильма чуть кивнула.
– Как взяли, так и отдадут, – сказала она. – На запад идут войска. Завтра провожаем подводный корабль. Дед и бабушка?
– Ага, – сказала я мрачно. – И тётка с кузиной, если не уехали. Но я думаю, что не уехали. Эта девица, Хетта, – моя ровесница… может, замуж выдали.
– Боишься за них? – тихо спросила Вильма.
Я только вздохнула:
– Знаешь, я боюсь – ну за всё! За сосны на берегу, за наш дом, за башню, где я жила… за городишко, где почти не бывала, и то боюсь. Когда я думаю, что эти гады там хотя бы даже просто проходили, – у меня ком застревает в горле и сжимаются кулаки! Я так злюсь! Так злюсь, что даже реветь не могу! Скажи, они ведь объявили нам войну, эти гады?
Вильма опустила прекрасные кукольные ресницы. Я её обнимала, она была тёплая – и у меня снова начался приступ ужаса вперемешку с нежностью и злостью: держу её, держу в руках, моя королева во плоти! Людвиг испугался, подумаешь… что он понимает… что они все понимают! Если она была мёртвая, если она была призрак, если она могла вообще исчезнуть из мира – и я сейчас была бы одна, а ад шёл бы прямо по моему любимому берегу, шёл бы и давил ракушки…
Какие мы чудовищно уязвимые-то…
– Мессир Аглинер – не самый худший случай, – услышала я сквозь эту пелену нестерпимых чувств печальный голос моей королевы. – Перелесец, конечно, но не окончательный мерзавец. Я полагаю, он провёл бессонную ночь – и пытался скрыть от меня это… Но лицо у него посерело от усталости… и горя, возможно.
– Горя! – фыркнула я.
– Ему было непросто передать мне ультиматум Рандольфа, – сказала Вильма. – Мне кажется, ему было страшно, стыдно… Возможно, я ошибаюсь, но создалось такое впечатление. Он подавал мне официальные бумаги – и его руки заметно дрожали.
– Объявил войну? – спросила я.
– И намерение освободить Прибережье от чужачки, узурпаторши, живого мертвеца, – чуть усмехнулась Вильма. – Кто я Прибережью? Междугорская принцесса, что уже очень сомнительно, жена злодейски убитого принца Эгмонда. Святой Альянс – они теперь так себя зовут, Перелесье и Святая Земля, Острова и другие несчастные, кого они вынудят к себе примкнуть, – идёт восстанавливать во всём мире торжество истины, справедливость и порядок…
Наверное, у меня лицо здорово изменилось – точнее, если перейти на язык балагана, рожу перекосило от ярости: Вильма взяла меня за руку, принялась гладить ладонь, мою несчастную клешню:
– Зря я говорю это тебе, дорогая… делаю тебе больно. Побереги силы, милая моя сестрёнка, они ещё нам понадобятся. Я всё понимаю, Карла, дорогая: бывают минуты, когда вдруг становится жаль, что вся эта история не сделала меня неутомимой бесчувственной машиной. Душа болит, душа устаёт… её усталость и боль чувствует даже искусственное тело. Кажется, неуязвимость и самоуверенность – это не о нас, верно? О них, там, с другой стороны фронта…
В дверь постучалась Друзелла:
– Государыня, вы велели дать знать, как только принесут телеграмму о движении войск…
Вильма поправила локон, выпрямилась:
– Спасибо, дорогая. Дайте мне.
И принялась читать распечатанные на машинке сводки.
Я заглянула ей через плечо. Вильма подвинулась, взяла листы удобнее – чтобы было видно и мне.
